Главные трофеи войны. Знамена, пушки и золото обесценивались на фоне стратегического актива — умов.

Последний визит запомнился вавилонским смешением языков: немецкая речь переплеталась с латынью, французским и ломаным русским.

Библиотеку оккупировал Готфрид Лейбниц. Великий старик в нелепом парике, испачкав пальцы чернилами, яростно доказывал что-то Магницкому, покрывая грифельную доску вязью формул. Мечту философа о создании Академии наук Алексей скрепил обещанием: «Построим. И это будет храм. Место, где молятся Цифре».

В соседнем зале Андреас Шлютер, разложив ватманы, проектировал новую реальность. Поверх грязного, деревянного настоящего на бумаге проступал каменный Петербург будущего. Гранитные набережные и безупречные пропорции, способные, по мнению архитектора, укротить северный ветер, рождались в жарких спорах с Трезини.

Подвал, раскаленный печами, стал лабораторией фон Чирнхауса. Саксонец бил посуду в поисках секрета «белого золота». Осматривая тонкие, звонкие черепки, Алексей понимал: скоро Россия перестанет переплачивать Китаю, начав пить чай из собственного фарфора.

Даже Мария Сибилла Мериан, зарисовывающая жуков, нашла свое место в этой системе.

Недавнее пополнение — голландец Левенгук — прибыл тихо, по личному приглашению. Привезенные им трубки с линзами открывали мир с другой стороны. Взгляд в окуляр микроскопа шокировал: в обычной невской капле кипела жизнь. Невидимые монстры пожирали друг друга, размножались и умирали. Зрелище, одновременно пугающее и завораживающее.

Смирнов еще не знал о прибытии голландца. Сюрприз должен удаться — учитель обрадуется Левенгуку, как ребенок редкой игрушке.

Эти люди стали оружием мощнее «Шквала» и тягачей «Бурлак». Знание — вот истинная сила. Европа, раздираемая интригами и косностью, сама выталкивала свои лучшие умы, а Россия подбирала их.

Смирнов оказался прав. Мы крадем будущее.

И теперь это будущее, украденное у дряхлеющей Европы, жило здесь, в Петербурге. Чертило, считало, спорило, работая на Империю.

Слуги распахнули высокие двери аванзала, впуская праздник. Шум бала нарастал.

Камердинер подал шляпу с белым плюмажем. Алексей поправил перевязь, бросив быстрый взгляд в зеркало. Синий бархат, шпага и, что важнее, — лицо. Маска спокойной уверенности сидела идеально.

Впереди ждала экспроприация. Он шел забирать полагающееся ему по праву счастье.

Свет тысяч свечей ударил в глаза. Музыка, смех, блеск драгоценностей смешались в единый поток.

Зал Большой Ассамблеи атаковал чувства. Тысячи свечей, множась в зеркальных лабиринтах, создавали световую перегрузку, а воздух, превратившийся в сироп из жасмина, пудры и воска давил на легкие. Грянувший с хоров полонез заставил паркет вибрировать под ударами сотен каблуков.

Алексей вошел с ритмом победителя. Темно-синий бархат сидел как влитой, звезда ловила каждый отблеск света. Искренняя, открытая улыбка — редкий гость на его лице в последний год — сегодня сияла без ограничений.

Толпа расступалась, склоняясь в поклонах перед Наместником. Кивая направо и налево, Алексей механически отвечал на приветствия, но фокус внимания был смещен внутрь. Пальцы коснулись твердого переплета во внутреннем кармане. Книга излучала тепло — его материализованное «спасибо». Сценарий в его голове был расписан по секундам: после официоза отвести Смирнова в сторону, передать сверток, увидеть скупую инженерную улыбку.

Затем — объявление о помолвке. С Изабеллой. Смирнов дал слово, а его слова — пудовое железо.

А вот и Белла. Она стояла в тени дальней колонны, скромная, в сером платье, оставаясь при этом центром зала. Взгляды встретились: надежда в ее глазах требовала ответа. Едва заметное подмигивание, микроскопическое движение ресниц: «Ситуация под контролем». В ответ — неуверенная, теплая улыбка.

Проигнорировав шепчущихся послов — австрийца, англичанина, француза, — Алексей занял позицию на возвышении, по правую руку от пустых тронов. Расправил плечи, ладонь легла на эфес. Пик формы. Судьба переиграна, счастье — заслуженный трофей.

Удар жезла об пол расколол гул голосов.

— Его Величество Император Петр Алексеевич! Ее Величество Государыня Екатерина Алексеевна!

Распахнутые двери впустили Петра в темно-зеленом мундире Преображенского полка. Он вел сияющую в парче Екатерину сквозь коридор приветственных криков.

Алексей подался вперед, улыбка стала шире. Он искал в глазах отца тот самый заговорщицкий огонек: «Ну что, сын, удивим Европу?».

Контакт не состоялся. Петр смотрел сквозь него.

Лицо Императора было каменной маской. Вместо отца, вернувшегося с праздника, в зал вошел судья, готовый зачитать приговор. Сжатые в нитку губы и ходящие ходуном желваки не оставляли места для иллюзий. Взгляд упирался в пустоту поверх голов.

Холодная игла кольнула под ребра. Следом, соблюдая дистанцию в три шага, двигалась свита. Меншиков, сверкающий как елочная игрушка, Головкин, Апраксин, Брюс.

И граф Небылицын. Петр Смирнов.

Образ фаворита на пике могущества.

Их взгляды пересеклись.

Бледный, как мертвец, Смирнов транслировал какую-то вину. Никакого триумфа. Никакого «Вопрос решен». Только безмолвное: «Я не справился», едва уловимое отрицательное движение головой подтвердило катастрофу.

Улыбка сошла с лица, как осыпающаяся штукатурка. Рука на эфесе потеряла силу.

Переговоры провалились. Учитель проиграл.

Либо…

Сознание пронзила страшная гипотеза. А были ли переговоры? Возможно, инженер человеческих душ, этот великий прагматик, просчитал варианты и решил, что союз с Ганновером выгоднее? Что Алексей обязан лечь под каток государственных интересов, как когда-то сам Смирнов в Версале?

Петр взошел на трон. Смирнов занял место неподалеку, справа, уткнув взгляд в пол.

Оглушенный музыкой, Алексей был посреди ликующей толпы в абсолютном вакууме. Снова один. Надежда выгорела дотла за секунду. Взглянуть на Изабеллу, все еще улыбающуюся из своего угла в ожидании чуда, не хватило духа. Она не видела лица Петра. Не видела глаз Смирнова.

Церемониймейстер ударил жезлом.

— Тишина! Его Величество желает говорить!

Петр поднялся, обводя зал тяжелым взглядом.

Момент истины настал. Сейчас прозвучит имя принцессы Шарлотты, и капкан захлопнется навсегда.

Духота зала Ассамблеи давила, будто я открыл заслонку горячей печи. Костюм тисками сдавливал ребра, словно здесь действовали иные законы физики. Вокруг, в сиянии свечей, бриллиантов и фальшивых улыбок, праздновали викторию, а мне хотелось залить топку горячительным до полного отключения сознания. Или просто завыть волком.

Разговор в кабинете Петра обернулся провалом. Это была катастрофа инженерного масштаба. В ушах до сих пор стоял звон от царского крика, срывавшегося на визг.

— Род! Ты понимаешь, Смирнов, что есть Род⁈ — орал он, брызгая слюной и глыбой нависая надо мной. — Это тебе не твой механизм, где шестерню выкинул — новую вбил! Это Кровь! Союз! Ганновер нам нужен как воздух! Вена нужна! А ты мне тут про любовь толкуешь?

Он метался по кабинету, сшибая стулья с грацией разъяренного медведя.

— У царей нет любви! Есть долг! Я свою Дуньку, Евдокию, в монастырь заживо упек — ради России! Ради обновления! А этот щенок нос воротит? От принцессы?

Я пытался пробить эту броню логикой. Упирал на здоровье, на «гнилую породу», на то, что Шарлотта не выдюжит. Твердил, что ее кровь жидка для нашего климата, что она не даст здорового наследника. Но Петр меня не слышал. Он видел перед собой карту Европы, расчерченную границами. Брак сына был для него политикой.

И тогда я пошел ва-банк.

— Если вы сломаете Алексея, Государь, — тихо произнес я, глядя прямо в его налитые кровью глаза, — если он сгинет… я уйду за ним. Стройте свои заводы сами. Воюйте сами. Без меня.