Ганноверский сценарий отменялся. Поправляя манжет, Алексей прокручивал в голове предстоящую партию.

Ассамблея. Отец, разумеется, для проформы поворчит о государственных интересах, но в итоге махнет рукой: «Женись на своей испанке. Лишь бы внуков здоровых рожала». И тогда наступит кульминация.

Найти Изабеллу в толпе, где она, следуя этикету для дам без громкого титула, будет держаться в тени, не составит труда. Он подойдет, возьмет ее за руку и выведет в центр зала. Никаких пряток по дальним комнатам и статуса фаворитки, чье положение зависит от монаршей прихоти. Изабелла выйдет к свету с высоко поднятой головой. Представление двору, а новом статусе.

«Моя невеста».

Воображение рисовало ее сияющее лицо, округлившиеся глаза сплетниц и глубокие, вынужденные реверансы надменных дам. Шепот завистников станет фоновым шумом. Важен факт: она рядом.

— Ваше Высочество, шпагу? — вопрос старого камердинера прервал построение личного будущего.

Тяжелый эфес парадного оружия, инкрустированный алмазами лег в ладонь. Пристегнув ножны, Алексей ощутил прилив уверенности.

— Оставьте меня. Выйду через минуту.

Дверь за последним лакеем бесшумно закрылась. Он подошел к массивному дубовому секретеру у окна, Алексей сфокусировал взгляд на полированной столешнице. Там лежал небольшой сверток, упакованный в простую промасленную бумагу и перехваченный бечевкой.

Визуально — ничего особенного. Однако ценность содержимого не поддавалась измерению. Касаясь прохладной бумаги, Алексей знал, что это его благодарность. Способ вернуть долг учителю за поддержку и возвращенную надежду. Артефакт, который Смирнов считал безвозвратно утерянным и который искали лаутчики всех держав, нашел именно он, Алексей.

Предвкушение сюрприза грело душу. Лицо Смирнова в момент вскрытия упаковки стоило любых усилий: удивление, недоверие, сменяющиеся скупой мужской радостью человека. Вскрывать сверток сейчас не имело смысла — содержимое было известно до мельчайших деталей.

Взвесив пакет на руке, приятная, солидная тяжесть, он спрятал его во внутренний карман кафтана, ближе к сердцу. Лацкан лег ровно, скрывая тайну.

Стрелки часов на каминной полке указывали на начало операции. Бал уже гремел, гости съезжались. Отец и Смирнов — в своем новом обличии графа Небылицына — наверняка уже на позициях.

Набрав полные легкие воздуха, Алексей ощутил легкое волнение. Сегодня его день.

Последний взгляд в зеркало зафиксировал полное преображение. Мальчишка остался в прошлом.

Резко распахнув дверь, он пошел по длинному коридору дворца. Стены отражали свет факелов, а где-то внизу, в эпицентре бурлящей жизни, гремел оркестр.

Сознание, игнорируя праздничную суету, раз за разом прокручивало события недельной давности, возвращаясь к моменту обретения свертка.

Тот день начался с грубого нарушения протокола: Яков Вилимович Брюс вошел в кабинет без доклада. На лице главного чернокнижника империи читалось редкое профессиональное удовлетворение, хотя взгляд оставался холодным.

— Ваше Высочество, — Брюс опустил на стол потрепанную кожаную тетрадь. — Нами обнаружена любопытная пропажа.

Это оказался «Дневник Смирнова», исчезнувший в период, когда Петр только начал становится фигурой, в ту пору, когда фундамент их безумного нового мира только заливался. Лабораторный журнал, где учитель фиксировал идеи, чертежи и концепции того, чего в природе еще не существовало.

— Откуда? — Алексей коснулся потертой обложки.

— Багаж господина Кристофера Польхема. — В голосе Брюса звякнула сталь. — Знаменитый шведский механик прибыл к «Смирновскому клубу». Официально — обмен опытом.

Брюс позволил себе короткую усмешку.

— Фактическая цель — следить за учеными в пользу Карла. Пока господин Польхем инспектировал верфи, мои люди провели досмотр. Двойное дно сундука — трюк старый, действенный. Там и лежал этот трофей.

Глядя на тетрадь, Алексей осознавал масштаб катастрофы. Это свидетельство полной уязвимости. Враг получил доступ к важым сведениям. Чертежи машин, формулы, схемы — всё прошло через руки шведа.

— Копии наверняка сделаны?

— Безусловно. Оригинал он вез с собой как святыню. Или как доказательство своей эффективности перед королем.

— Где Польхем?

— Гостевой флигель. Охрана усиленная, но без кандалов. Мы соблюдаем этикет.

— Казнить?

Год назад решение было бы однозначным: лазутчик — на плаху. Теперь же уроки Смирнова диктовали иную логику. Брюс отрицательно качнул головой.

— Нерациональное использование ресурсов. Голова у Польхема золотая, и ее содержимое стоит дороже. Казнь даст Европе повод кричать о варварстве, а вот принудительное сотрудничество принесет плоды.

— Оставить врага в тылу?

— Мы предложили альтернативу. Сибирь и полное забвение либо работа в «Смирновском клубе». Под жестким контролем, разумеется.

— И он принял условия?

— Он — механик, Ваше Высочество. Возможность прикасаться к технологиям для таких людей важнее верности флагу. Польхем видел наши машины. Видел «Бурлаки». Его съедает профессиональное любопытство, он читал этот дневник как Священное Писание. Мы купили его знаниями.

Изящество хода восхищало. Типичный смирновский стиль: не уничтожать сопротивление, а векторизовать его в нужную сторону. Превращать минус в плюс. Брюс тоже учился у Смирнова, хотя и отрицает.

Алексей сбавил шаг, прикасаясь к тетради с плотной кожаной обложкой.

Он помнил знакомый почерк — убористый, с сильным нажимом. Эскизы, набросанные наспех, поражали инженерной точностью.

Схема паровой машины. В памяти всплыл спор о диаметре поршня, в котором Смирнов, как обычно, оказался прав. Следом — разрез винтовки. Тогда эти рисунки казались бредом умалишенного, теперь же это аргумент, взламывающий оборону городов.

Дальше шел текст. Личные заметки.

«Ощущение чужеродности не проходит, но этот мир затягивает. Петр — стихия. Энергия созидания и разрушения в одном флаконе. Ходячий ядерный реактор без свинцовой защиты. Рядом с ним тепло, но риск лучевой болезни зашкаливает».

Брови сами собой поползли вверх. «Ядерный реактор»? Очередной термин-фантом, вроде «электричества» или «логистики». Смирнов списывал эти странные слова на греко-латинские корни, но интуиция подсказывала иное. За терминами скрывалась технология другого порядка. Система, доступная лишь Учителю.

Главное, однако, крылось не в терминологии. Смирнов верил в него. Верил даже тогда, когда сам Алексей считал себя бракованной деталью.

Следующие страницы пестрели странными, рваными строками. Стихи.

'Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет…'

Странная топография. В Петербурге работала единственная казенная аптека, и никаких фонарей рядом с ней не наблюдалось. Да и почему свет — бессмысленный? Образы чужие. Но сквозь строки сочилась такая осязаемая тоска, такая безысходность, что дыхание перехватывало.

За броней циничного инженера скрывался одиночка. Человек, тоскующий по дому. Где этот дом? Игнатовское? Возможно, Смирнов такой же эмигрант, как и Изабелла, потерявший свои корни. Но Брюс говорил, что его родители жили здесь.

Алексей держал в руках слепок души. Архив памяти, доверенный бумаге и украденный врагом. Возвращение книги станет символом. Сигналом: «Я знаю. Я понимаю. Система работает. Ты не один».

Польхем, европейские интриги — всё это шум. Значение имеет только этот жест. Сын возвращает духовному отцу утраченную часть личности.

Тепло дневника ощущалось даже сквозь слои ткани.

Передача состоится сегодня сразу после получения отцовского благословения. Алексей почему-то думал. Что именно сегодня все и свершится. День обещал стать идеальным.

Алексей ускорил шаг. Музыка гремела, заглушая мысли.

Бесконечные коридоры дворца плыли перед глазами. Алексей невольно вспомнил скромный особняк в Немецкой слободе, посещаемый исключительно инкогнито.

Там, за высоким забором, функционировал «Смирновский клуб» — так с легкой руки Брюса окрестили этот клуюок идей, вывезенный учителем из Европы. Пока двор видел в них сборище нахлебников и еретиков, Алексей оценивал их иначе.