— Дрова! — хрип царя резанул уши. — Разберите дома! Ломайте! Топите!

— Нечем, Государь, — офицер не смел поднять глаз. — В округе все голо. Деревянные срубы промерзли до звона, топор отскакивает. А камень… камень не горит.

Совещание собрали в Магистрате. В тесной комнате, набитой генералами и инженерами, Анри Дюпре кутался в три шарфа, но нос его все равно отливал мертвенной синевой.

— Ситуация плохая, Ваше Величество, — докладывал он под аккомпанемент стучащих зубов. — Теплоемкость камня колоссальна. Чтобы прогреть этот объем при минус тридцати снаружи, требуются печи промышленного масштаба. Жаровни лишь чадят.

— Решение! — кулак Петра грохнул по столешнице.

Дюпре развернул чертеж.

— Гипокауст. Римская система. Вскрываем полы, прокладываем кирпичные каналы, выводим топки наружу. Горячий воздух пойдет под полом, нагреет массив…

— Сроки⁈

— При наличии кирпича и людей… недели две.

Скрип царских зубов был слышен даже в дальнем углу.

— Две недели? Они к утру в ледышки превратятся! Мне тепло нужно сейчас!

Дюпре развел руками:

— Природу не обманешь, сир. Чудес не бывает.

Застыв у двери в роли безмолвного денщика, я сверлил взглядом окно. Там, на площади, окутанные клубами пара, рычали на холостых оборотах «Бурлаки». Девять стальных монстров не глушили уже неделю — остановишь, и вода в котлах порвет трубки к чертям. Машины жадно пожирали остатки топлива, выплевывая в ледяное небо драгоценные гигакалории. Тепло уходило в никуда, грело атмосферу, пока люди за стеной превращались в лед.

Внутренний инженер выл от такой термодинамической бесхозяйственности. Решение стояло прямо перед глазами.

Вечером, пробравшись в шатер Меншикова, я застал Светлейшего над жаровней. Раздобыв где-то в обозе углей, он грел руки, пока на столе пыхтел походный самовар.

— Ох, беда, Гришка, — вздохнул он, не поворачивая головы. — Перемрут люди. А француз только руками разводит. Ученый, тьфу.

Подбросив угля и вооружившись сапогом, я принялся раздувать самовар.

— Александр Данилыч, — начал я, нарочито растягивая слова и включая «простачка». — А чего добру-то пропадать?

— Какому добру?

— Да вон, машины наши. Пыхтят на морозе, аки кони загнанные. Брюхо горячее, вода бурлит, пар девать некуда.

Отставив сапог, я плеснул ему чаю.

— А ежели, Александр Данилыч, кишку железную… ну, трубу, значит… от машины той прямо в собор кинуть? В окно. И там ее петлей пустить, вдоль стеночки.

Меншиков замер с чашкой у рта.

— Чего?

— Ну, как в винокурне. Вы ж видали, как змеевик устроен? Пар идет по трубке, остывает, в первач капает. А тут наоборот. Не студить нам надо, а греть. Пустим воду из котла, кипяток, по трубе. Она побежит, тепло стенам да людям отдаст, остынет малость — и обратно в котел, к машине. Замкнутый круг выходит. И дров лишних не надо, машина и так топится. Выход только выше входа сделать и цикл будет работать, да воду подливать понемногу надо бы.

Светлейший медленно опустил чашку. В хитрых глазах, привыкших мгновенно оценивать барыши, проскочила искра понимания.

— Змеевик, говоришь? — протянул он. — В собор? А не рванет? Там же давление, поди, ого-го.

— А мы дырочку оставим, — я шмыгнул носом для убедительности. — Бочку поставим наверху, открытую. Расширительный бачок. Чтоб лишнее выходило, ежели что. Как отдушина.

Меншиков вскочил и нервно прошелся по шатру.

— Трубы… Где ж труб столько взять?

— Так у Дюпре в обозе запас есть. Да и фальконеты старые, что в арсенале без дела валяются, сгодятся, если запаять ловко.

Хлопнув себя по лбу, Александр Данилович уставился на меня.

— Ах ты ж шельма! — выдохнул он. — Голова! Винокурня… Это ж надо!

Схватив шубу и на ходу попадая в рукава, он пулей вылетел из шатра:

— Мин херц! Осенило! Солдатская смекалка!

Оставшись один, я подбросил еще угля и усмехнулся. Меншиков, к бабке не ходи, продаст идею как собственное озарение. Плевать. Главное — запустить тепло. Если мы не согреем этот город, нам не простят. Ни Бог, ни история.

Странно только, что сам Государь меня не позвал, привыкает, что я не всегда под рукой, легенду бережет, видать.

Теперь предстояло самое сложное: превратить историю про «кишку» и «винокурню» в работающую систему отопления с принудительной циркуляцией. И сделать это руками «Гришки», под носом у Дюпре, который хоть и теоретик, но идиотом не являлся. Придется играть роль гениального самоучки до конца. Надеюсь, Станиславский сказал бы: «Верю».

На следующий день, Петр замер посреди промерзшего Магистрата. Пар, вырывавшийся из его рта, напоминал драконий дым, а тяжелый взгляд перемещался с Меншикова на меня, ссутулившегося в углу, и, наконец, уперся в Дюпре.

— Делайте. — Голос царя прозвучал словно удар молота по сырому дереву. — Если эта штука согреет людей — озолочу. Рванет — всех причастных лично на дыбу вздерну. Вместе с тобой, француз.

Анри Дюпре, мгновенно слившись цветом лица с инеем на стенах, схватился за голову, комкая изящные схемы гипокауста. Ну а кого еще крайним делать? Меншиков «придумал», Анри должен воплотить, а Петру все равно как.

— Сир! Это варварство! — его баритон сорвался на испуганный фальцет. — Котел под давлением! Вода — не воздух! В длинном контуре она остынет, изменится, возникнут пробки! А когда горячий поток ударит в остывшую секцию…

Обведя безумным взором присутствующих, он вынес вердикт:

— Это бомба, Ваше Величество! Удар разорвет металл, как гнилую тряпку! Мы сварим заживо тех, кого хотим спасти!

Слово «бомба» в центре собственного города Петру не понравилось.

— Сделай так, чтоб не разорвало, — буркнул он, отворачиваясь. — Ты инженер или гадалка?

— Я инженер, сир! Но законы природы мне неподвластны!

Спасая положение (и собственную шкуру), Меншиков пихнул меня в спину. Едва удержавшись от падения носом в пол, я согнулся в поклоне.

— Вот, — представил Светлейший. — Гришка. Толмач мой. Он при машинах терся, знает, где там какой винт крутить. Пусть он с мужиками и возится. А ты, Анри, приглядывай. Твое дело — наука, его — руки. Чтоб не напортачили.

Изображая усердие пополам с легкой придурковатостью, я закивал и натянул шапку поглубже, окончательно превращаясь в типичного обозного мужика. Интересную роль мне придумал Меншиков. Ну да ладно, я ему еще отомщу. Но спасать людей надо.

— Сделаем, барин. Как велено, так и сделаем. Трубу к трубе приставим, замажем — и потечет, куда денется.

Дюпре посмотрел на меня как на говорящую макаку с гранатой.

— Кретин, — пробормотал он по-французски, явно не ожидая, что «толмач» оценит инженерный нюанс. — Ты хоть понимаешь, что такое температурное расширение металла?

— Чего? — я захлопал ресницами, вытирая нос рукавом. — Расширение? Так это… железо, оно ж дышит, барин. Когда горячо — пухнет, когда холодно — ежится. Мы его, значится, прихватим, чтоб не убежало.

Француз, скривившись от физической боли, вызванной участием в этом фарсе, махнул рукой и отвернулся. Отлично. Пока он брезгует, он не смотрит внимательно.

Мне становилось весело от своей роли — это видимо защитный рефлекс организма на все это. Работа закипела.

Нормальных труб не существовало. Тонкая медь и латунь, которые вез Дюпре для приборов, не годились — нам требовалось железо, способное удержать давление парового котла.

Из городского арсенала приволокли старые фальконеты — мелкокалиберные пушки. Тяжелый чугун. Соединив их, мы получим магистраль, которую и сам черт не разорвет.

Но главный «клад» ждал в костеле. Не в каждом городе было такое здание. И мне показалось, что там найдется нужное мне сооружение.

Орган. Росписи свинцовых и медных труб разного диаметра. Ксендз пытался протестовать, ложился грудью на амвон, вопя о святотатстве и гневе Божьем.

— Отец, — шепнул я ему, пока солдаты деловито отвинчивали басы. — Бог простит. Ему живые люди нужнее музыки. А замерзнет паства — некому будет «Аллилуйя» петь.