— Молодец! — кулак Петра сотряс стол. — Ай да Алешка! Вот это размах! Государственная хватка! Алексашка, учись!

— Учусь, мин херц, — пробормотал Меншиков, вытирая испарину. — Только… зачем столько-то?

Вопрос повис в воздухе. Зачем? Мир подписан. Франция — союзник. Швеция разбита. Англия и Австрия в ужасе. К чему армада дирижаблей и армия?

— Действительно, сын, — улыбка сползла с лица Петра. — Война вроде кончилась. Мир. Зачем истощать казну на такую прорву железа?

Лицо Алексея изменилось. Тень пробежала по чертам, уголок рта дернулся в холодной ухмылке. Впервые за вечер он улыбнулся, но от этой мимики повеяло могилой. В глазах вспыхнул фанатичный огонь.

— Мир? — тихий вопрос. — Ты называешь это миром, отец? Это передышка. Пока они зализывают раны. Пока думают, что мы ослабли без… без него.

Кивок в мою сторону.

— Но это вторично, — голос зазвенел сталью. — Главное — цель. Я готовил Армию нового типа. Армию Возмездия.

Мы с Петром переглянулись.

— Возмездия кому? — спросил я.

Алексей выпрямился, казавшись выше ростом в своем черном кафтане.

— Им. Всем им. Европе. Убившей тебя. Смеявшейся над нами. Считавшей нас варварами и еретиками. Я нашел идею, которая объединит всех. Сделает Россию великой не на бумаге, а в духе.

Пауза. Горящий взгляд обвел присутствующих.

— Готовится указ. О начале Православного Крестового похода. Они объявили Крестовый поход против нас. Мы ответим симметрично. Око за око.

Тишина в кабинете напоминала склеп.

Поворот ко мне.

— Знаменем похода станешь ты, учитель. Точнее, твой труп. Святой мученик Петр Смирнов, убитый папистами. Армия пойдет мстить за тебя. За твою кровь. За поруганную честь.

Катастрофа. Избежав одной ловушки, мы упали в другую, более глубокую. Мы своими руками собрали фанатика, вооруженного передовыми технологиями и абсолютной властью.

— Но я же жив! — шепот сорвался с губ. — Я здесь! Какой к черту мученик⁈

— Для них ты мертв, — улыбка не сходила с лица Алексея.

Петр медленно осел на стул, глядя на сына.

Алексей стоял посреди комнаты. За его спиной я уже видел тень горящих городов и марширующие легионы, вооруженные моим оружием. Идущие убивать моим именем.

Свечи в малом кабинете сдались, растекшись по подсвечникам бесформенными восковыми лужами, и сгустившиеся тени жадно сожрали углы. Воздух, пропитанный винными парами и потом, давил на плечи. Разглядывая свои ладони я видел руки кочегара, но никак не генерала. В черепной коробке гудела перегруженная турбина. Желание содрать этот шутовской кафтан, сбросить проклятые ботфорты и уйти в перезагрузку, в глухой сон без сновидений, стало почти нестерпимым.

Однако слова Алексея о Крестовом походе продолжали вибрировать в тишине.

Напротив, терзая пуговицу на камзоле — нервный тик, ранее за ним не замеченный, — в одну точку смотрел Петр. Я же просто обрабатывал данные.

Мысли крутились не вокруг величия России или римских развалин. Перед глазами стояли чертежи. Набросок паровоза. Новые схемы доменных печей. Фонтанные комплексы будущего Петергофа, обещанного Петру. Железная дорога, обязанная стянуть страну стальными жилами в единый механизм.

Моя прошивка требовала созидания, а не разрушения; запах крови и гари вызывал тошноту. Я инженер, черт возьми, а не мясник. Однако суровая логика диктовала иное: нам не дадут. Агрессия Европы — это не паранойя, а ньютоновская физика, где действие неизбежно рождает противодействие. Мы сломали их игру, напугав до икоты. Теперь последует перегруппировка и ответный удар.

Они сменят тактику. Нас ждет торговая блокада, закрытые порты и эмбарго на медь с селитрой. Европейское золото потечет шведам, туркам и полякам, чтобы те бесконечно грызли наши границы. В ход пойдет тихий саботаж: сломанные станки, взорванные мосты, отравленные мастера.

Стоит мне начать отсыпку насыпи — ее взорвут. Запущу завод — устроят пожар. Любая попытка мира обернется бесконечной пограничной возней. Меня будут дергать постоянно. «Петр Алексеич, прорыв!», «Петр Алексеич, англичанка гадит!». Из архитектора империи я превращусь в вечную аварийную бригаду, латающую дыры, пока мои проекты гниют в архивах. Инновации требуют тишины и стерильных условий. Уверенности, что завтра в цех не влетит шальное ядро.

Как ни страшно признавать, Алексей, со своим юношеским максимализмом, зрит в корень. Пока у зверя есть зубы, он будет кусаться.

Нам необходима операция по принуждению к миру. Удар такой силы, чтобы сама мысль о сопротивлении исчезла из европейской оперативной памяти. Пусть боятся даже косого взгляда на восток, выплачивая нам дань технологиями и спокойствием. Только через большую войну лежит путь к большому миру и моему кульману.

Вот только «упаковка» идеи никуда не годится.

«Православный Крестовый поход». Господи, какой бред.

Царевич перечитал ветхих фолиантов или наслушался нашептываний духовников. Церковь давно превратилась в министерство, а попы — в чиновников в рясах; народ за ними не пойдет. Русский мужик воюет за свою пашню, за царя-батюшку, за то, чтобы супостат избу не спалил. Умирать за веру где-то в Италии, воюя с Папой, которого он и на лубке-то не видел? Эта задача в его логику не укладывается.

Политически же это чистое самоубийство. Мы восстановим против себя всех. С католиками все ясно, но и протестанты — Голландия, Англия — религиозных фанатиков боятся больше самого Папы. Увидев в нас орду, идущую насаждать свою веру огнем и мечом, они объединятся и задавят нас массой экономики.

Главная же уязвимость — фундамент. «Месть за Смирнова».

Лестно, конечно, стать иконой при жизни. Святой мученик Петр. Тьфу.

Фундамент этот гнилой, ибо стоит на лжи. Я жив, сижу в этой комнате, и шила в мешке не утаишь. Рано или поздно информация протечет: шпион подсмотрит, слуга проболтается, сам где-то ошибусь. И что тогда? Армия, идущая умирать за мученика, узнает, что «святой» жив-здоров, наворачивает кашу и чертит свои железки? Это крах системы. Обманутые надежды страшнее поражения на поле боя. Солдаты почувствуют себя идиотами, энтузиазм сменится злобой, и вся идеологическая башня Алексея рухнет, погребя нас под обломками.

Месть — топливо низкооктановое: сгорает быстро, коптит страшно и убивает двигатель. Нам нужен чистый, холодный прагматизм. Вместо эфимерной «веры» мы предложим людям «хлеб». Вместо сомнительного удовольствия спалить Рим мы займемся безопасностью торговых путей. Мы объявим упреждающий удар.

Миру — и своим, и чужим — нужно объяснить: мы не агрессоры и не грабители. Мы лишь вырываем клыки хищникам, жаждущим нас сожрать, обеспечивая спокойное будущее нашим детям.

Потерев лоб, я почувствовал, как тяжело, словно жернова, ворочаются мысли.

У окна, вглядываясь в темноту, замер Алексей. Прямой, жесткий, он ждал отцовского гнева, готовился к спору и крику. Но он совершенно не готов к тому, что я, «главный миротворец», предложу ему нечто куда более масштабное, чем банальная месть.

Царь пошевелился, тяжело вздохнул, хрустнув суставами. Он выныривал из оцепенения, готовясь возразить. Я знал его аргументы наперед. Он устал, он хочет строить корабли и пить водку в Ассамблее, а не месить европейскую грязь. Но его оптика не позволяет увидеть главного: строить на вулкане нельзя. Сначала кратер заливают бетоном.

Вздохнув, я понял: придется влезать. Опять. История упорно тащит меня за шкирку обратно в политику, не давая отсидеться в тени инженерных чертежей.

Что ж. Если драка неизбежна, бить надо первым. И бить так, чтобы оппонент больше не встал. Я готов.

Под тяжестью царя жалобно скрипнул стул. Петр вскинул голову, ища поддержки — сначала у сына, затем у меня, но, наткнувшись на мой непроницаемый взгляд «верного слуги», сник.