Палец ткнул мне в грудь.

— Или ты просто не верил мне? Признайся. Считал, что я сломаюсь? Думал, я слабак, не способный ни на что?

— Я не мог! — честный ответ. — Ситуация критическая. Я принял решение. Да, жестокое. Но верное.

— Верное… — протянул он. — Для кого? Для тебя? Для отца? А я — так, щепка?

Он схватил меня за лацканы. Руки дрожащие от бешенства.

— Ты проверял меня, да? — шипение прямо в лицо. — Экзамен? «Бросим щенка в воду, проверим плавучесть». Ну что, учитель? Я выплыл? Сдал твой чертов экзамен?

— Ты справился, Алеша, — тихо сказал я. — Ты стал тем, кем должен быть. Правителем.

— Да, стал! — крик заметался в тесном пространстве. — Я отправлял на каторгу! Я наблюдал пытки! Потому что считал себя одиноким воином в поле! Думал, что должен стать железным, как ты!

Рывок — у меня клацнули зубы.

— А ты был жив. Сидел и наблюдал.

— Не наблюдал! Я был в Европе!

— Плевать! — заорал он. — Ты мог найти способ! Тайный знак! Что угодно! Но ты выбрал молчание.

Толчок в грудь.

Алексей отступил на шаг. Грудная клетка ходила ходуном.

— Я ненавижу тебя, — тихие слова ранили. — Ненавижу больше, чем всех врагов скопом. Ты убил во мне веру.

Замах. Я нахмурился. Все имеет границы, но это было бы перебором. Он смотрел на меня.

Я стоял неподвижно, желваки гуляли. Если ученик позволит себе лишнее — это крах всей системы, которую строил я.

Удара не последовало. Он опустил руку.

Неподвижная статуя Петра ожила. Поднимаясь, он заполнил собой тесное пространство кабинета, накрывая нас обоих.

Подойдя к сыну, Петр не стал хватать за плечи или трясти. Он просто встал рядом, глядя в глаза.

— Посмотри на себя, Алеша, — глухо произнес он. — Взгляни со стороны. Ты сейчас копия меня. Того, кого я видел в зеркале месяц назад под Парижем. Когда он… — кивок в мою сторону, — … вылез из своей норы.

Алексей медленно опустил голову. Грудь ходила ходуном, но ярость во взгляде начала уступать место растерянности.

— Я ведь тоже хотел его придушить, — губы царя скривились в горькой усмешке. — Орал. Топал ногами. Готов был разорвать на куски за то, что он заставил меня выть на луну от горя. За то, что я хоронил друга, пока он пил вино в шатре Меншикова и посмеивался.

Тяжелая ладонь легла на плечо сына. Жест не монарха, а отца.

— Я прошел через это. Ощущение удара в спину. От своих. От самых близких.

Меншиков в углу перестал дышать, боясь спугнуть момент. Екатерина смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, полными слез.

— Меня обманул друг, — Петр говорил жестко, без жалости к себе. — Тот, кому я верил больше, чем отражению в зеркале. Тебя обманул учитель. И отец.

Алексей дернулся, словно от пощечины. Взгляд на отца — удивление. Он впервые видел Петра таким уязвимым, признающим свою слабость.

— Мы с тобой в одной лодке, Алеша, — зафиксировал Петр. — Хлебнули из одной чаши. Но знаешь, в чем разница между нами и ими?

Широкий жест, указывающий на меня и Меншикова.

— Они играют в игры. Хитрости, планы, стратегии… А мы — живем. Мы — Романовы. Нас можно обмануть, предать, но сломать — нельзя.

Алексей смотрел на отца. Впервые за годы перед ним стоял не грозный самодержец с дубиной, а человек, умеющий чувствовать боль и понимающий, каково быть обманутым.

Лицо царевича менялось. Маска Наместника, приросшая за год, треснула и осыпалась. Под ней обнаружился обиженный мальчишка, уставший, растерянный. Гнев, питавший его, уходил. Пришло осознание: его ярость — отражение ярости отца. Его боль — эхо боли отца. Вечно далекие друг от друга, сейчас они стояли плечом к плечу против всего мира.

— Он жив, Алеша, — совсем тихо сказал Петр, сжимая плечо сына. — Это главное. Остальное — пыль. Обиды пройдут, шрамы затянутся. А он — здесь. Вернулся. И что ни говори, а мы оба знаем, что рады тому, что жив чертяка.

Алексей медленно повернул голову ко мне.

— Я рад, что ты жив, учитель, — голос дрогнул, сломавшись на последнем слове. Шмыгнув носом, он по-мальчишески вытер глаза рукавом кафтана. — Искренне рад. Но… как ты мог?

В вопросе сквозила такая детская обида, что сердце сжалось.

— Я думал, мы делаем одно дело. Думал, ты мне веришь. А ты…

— Я верю, иначе меня здесь не было бы, — ответил я, глядя прямо.

Петр шумно выдохнул, сбрасывая с плеч пуд соли.

— Ну, вот и славно, — пророкотал он, пряча глаза. — Разобрались. Алексашка!

Меншиков встрепенулся, выходя из режима гибернации.

— Я, мин херц!

— Налей всем. И покрепче. Надо смыть эту грязь.

— Сию минуту, Государь!

Светлейший метнулся к шкафчику, звякнув стеклом. Минуту спустя на столе возникли кубки и тарелка с салом.

— И уберите конвой, — бросил Петр в сторону двери. — Пусть сами держатся. Не маленькие.

Услышав приказ, Орлов заглянул внутрь. Оценив отсутствие трупов, облегченно вздохнул и прикрыл дверь.

Пятеро людей, повязанных одной тайной, стояли вокруг стола. Петр поднял кубок.

— За возвращение, — короткий тост. — И за семью.

Приняли.

Алексей поставил кубок на стол. Не уходя к окну и не вставая в позу, он просто сел на стул, ссутулившись и уронив руки на колени.

— Тяжело это, — тихо сказал он, глядя на отца. — Править тяжело. Думал, с ума сойду.

Петр подошел, положил руку на голову, взъерошил волосы.

— Привыкай, сын, — грустная усмешка. — Шапка Мономаха не пуховая. Чугунная. Но ты ее удержал. Молодец.

Алексей поднял голову. Взгляд на отца, затем на меня. Он прошел через ад одиночества и вышел живым.

— Ладно, — выпрямился он. — Жив — и слава Богу.

Вокруг стола с недопитыми кубками и нарезкой сала воцарилось временное перемирие. Меншиков, оправившийся от стресса, деликатно подливал вино, избегая звона стекла. Екатерина, прильнув к плечу Петра, казалась единственным островком стабильности в этом хаосе.

Откинувшись на спинку стула и вытянув ноги в ботфортах, Петр смотрел на сына с новой, незнакомой теплотой. Гордость мешалась с опаской: он видел, что мальчик вырос, но еще не понимал, в кого именно.

— Будет тебе киснуть, Наместник, — хмыкнул он, пытаясь разрядить атмосферу. — Докладывай лучше, как хозяйничал без нас. Город в порядке, улицы вылизаны, караулы бдят. Чем еще порадуешь? Казну не растранжирил на балы?

Алексей поднял голову. Самоконтроль восстановлен. Лицо вновь стало непроницаемой маской, глаза выдавали усталость.

— Дел хватало, Государь, — ровный тон. — Казну удвоили. Недоимки закрыты, таможня работает как швейцарский хронометр. Но главное — промзона.

Поднявшись, Алексей подошел к настенной карте Петербурга. Палец прочертил линию Невы.

— Ты видел про огни на Охте, отец? Это верфи. Только не корабельные.

— А какие? — удивился Петр.

— Воздушные. — Разворот к аудитории. — Заложены десять стапелей для «Катрин». Тяжелые грузовые. Опыт первого погоста учтен полностью. Мы строим транспортный флот, способный перебросить армию в любую точку Европы за неделю.

Я мысленно присвистнул. Десять стапелей. Это не мануфактура, это промышленный конвейер.

— Ижорские заводы. Режим работы — 24/7. Льем броню для «Бурлаков». Сотнями. Запустили в серию гусеничных «Леших». Проходимость абсолютная, лобовая броня держит ядро.

Меншиков поперхнулся вином.

— Сотнями? Алешка, ты где столько металла взял?

— Урал работает. Демидовы воют, но план дают. Плюс Литейный двор. Пушки — в прошлом. Теперь там линия сборки «Шквалов». Поточный метод: мастер — одна операция. Темп — пятьдесят единиц в сутки. Боеприпасы.

— И «Дыхание Дьявола», — тихий, но весомый аргумент. — Химкомбинат за Невской заставой. Варим смесь тоннами. Бочки, снаряды.

Слушая его, я чувствовал, как шевелятся волосы на затылке. Мальчик, которого я учил чертить, превзошел учителя. Он масштабировал. Взяв мои штучные прототипы, он превратил их в индустрию, создав машину войны запредельной мощности.

— Все по твоему… по вашему плану, учитель, — взгляд глаза в глаза. Никакого тепла, сухой отчет. — Я старался исключить сбои системы.