Ледяной шторм, разогнавшись над водами залива, вцепился в сваи Летнего дворца с усердием осадного орудия. Сама природа пыталась сбросить в Неву этот дерзкий, противоречащий здравому смыслу город, едва шагнувший в новый год. За окнами, в непроглядном мраке декабрьской ночи, снежная крупа с сухим шорохом секла слюдяные оконницы, заметая еще немощеные проспекты, но здесь, в эпицентре имперского управления, царила иная атмосфера. В кабинете Наместника, отгороженном от беснующейся вьюги двойными рамами, вместо праздничного аромата хвои висел тяжелый дух горячего жженого воска.

Алексей Петрович, превратив массивный дубовый стол в подобие передового редута, баррикадировался за стопками донесений. Справа и слева высились фортификации из папок, перевязанных пенькой, а перед глазами, прижатая по углам бронзовыми шандалами, распласталась карта западных границ. Пламя свечей, потревоженное сквозняками, металось, заставляя тени от ползти по бумаге.

К восемнадцати годам организм уже сигнализировал о критическом износе материалов. Надавив костяшками пальцев на виски, чтобы унять пульсирующую боль, Алексей с хрустом расправил затекшие плечи. Позвонки отозвались треском, напоминая о десяти часах, проведенных над схемами, но права на отключение системы у него не было. Словно немой укор, на спинке стула дожидался своего часа парадный кафтан василькового бархата — расшитая серебром броня, в которую предстояло заковаться через четверть часа.

Наместник. Гордо звучащий титул в дворцовых залах, на деле означал каторжную вахту у тонущего корабля. Пока отец гонял по Европе, перекраивая политическую карту, Алексей обеспечивал бесперебойную работу тыла. И этот тыл, перегруженный налогами и войной, трещал по швам, грозя развалиться в самый неподходящий момент.

В углу кабинета, утопая в горе мехов, зашевелилась монументальная фигура. Князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, который напоминал сейчас разбуженного в берлоге медведя.

— Федор Юрьевич, — голос царевича резанул тишину. — Сводки с ямских станций изучили?

Лицо старого боярина медленно повернулось к свету.

— Изучил, Ваше Высочество. Катастрофа. Зима лютует, дороги встали. Склады в Твери и Новгороде ломятся от зерна и сукна, а купцы, ироды, товар придерживают. Ждут, пока цена до небес взлетит. Дай отмашку, Алексей Петрович — я их живо на дыбу вздерну. К утру обозы полетят быстрее птиц.

В памяти всплыла аксиома Смирнова: «Террор — это кредит. Берешь быстро, отдаешь поколениями, и проценты всегда смертельны. Нельзя чинить часовой механизм кувалдой».

— Не надо дыбу, Федор Юрьевич. Мы применим инструмент эффективнее. — Алексей подвинул через стол пухлую папку, испещренную цифрами. — Экономическая удавка.

— Векселя? — Старый лис брезгливо подцепил верхний лист двумя пальцами, словно дохлую мышь. — Решил пугать купчин бумажками вместо каленого железа? Да они в лицо расхохочутся.

— Смех стихнет, как только они увидят альтернативу. Выбор прост: стать уважаемым кредитором Короны под гарантированные десять процентов годовых или обвиненным в хищениях. Тотальная ревизия страшнее вашей дыбы, князь. Она бьет по кошельку. Ступайте на бал. Весь цвет купечества будет там. К полуночи мне нужны их подписи на контрактах.

Дверь отворилась, впуская вместе с клубами холодного воздуха Якова Брюса. Он выглядел обеспокоенным, стряхивая снег с треуголки.

— Ваше Высочество. К утру ударит мороз, какого здешние болота не видели полвека.

— Для обозов — скверно, зато ледовая переправа встанет надежно, — парировал Алексей, отмечая в уме необходимость усилить пайки для караульных. — Нева выдержит?

— Лед крепок.

Брюс приблизился к столу, бегло оценивая графики поставок и мобилизационные планы.

— Ваша способность усваивать сведения поражает. Смирнов гордился бы. Управлять государством как сложным механизмом, где каждая шестеренка имеет свой вес — это его школа.

Алексей извлек из кармана камзола маленький деревянный брусок — грубо выточенный макет верфи. Пальцы сжали шершавое дерево.

— Я жду их, Яков Вилимович. Хочу предъявить ему результат. Доказать, что система работает. Что я не просто «сын своего отца», а управленец, как говорит Смирнов.

— Вы справились, — голос Брюса звучал гордо. — Пора на бал. Императрица ждет.

Дворец, сияя сотнями огней, бросал вызов полярной ночи. Окна, светящиеся теплым золотом, отражались в черном зеркале невского льда, создавая иллюзию подводного города. Внутри же царил тропический зной: жар тысяч свечей смешивался с запахом пудры, дорогих духов и человеческих тел, затянутых в парчу и бархат. Оркестр гремел, заглушая завывания вьюги, стараясь перекричать саму природу.

Хозяйкой этого вавилонского столпотворения была Екатерина Алексеевна. Бывшая портомоя, ставшая сердцем новой России, порхала по залу в платье цвета бургундского вина, словно экзотическая птица. Она улыбалась, шутила, сглаживая острые углы между чопорной родовитой знатью и дерзкими «птенцами гнезда Петрова», однако за веером пушистых ресниц, в самой глубине глаз, затаилась тревога.

Алексей скользнул в зал, используя колонны как естественное укрытие. Шумные сборища, где каждый взгляд оценивал, а каждый шепот мог оказаться ядом, вызывали у него лишь желание вернуться к чертежам.

Екатерина, обладая чутьем хищника, заметила его мгновенно. Подойдя, шурша юбками, она взяла пасынка под руку. От нее веяло уютом и какой-то домашней теплотой, столь редкой в этих ледяных краях.

— Алеша, ты изводишь себя, — ее голос звучал мягко, почти по-матерински, контрастируя с жестким этикетом двора. — Бледен, как полотно. Нельзя работать на износ.

— Дела, — он обозначил поклон, сохраняя дистанцию. Отношения их напоминали сложный танец, но она оставалась единственной, кто не пытался использовать его в своих интригах.

— Дела подождут до рассвета. Сейчас — время масок. Помнишь, как Петр Алексеевич учил тебя танцевать?

Алексей невольно усмехнулся. Воспоминание было ярким: Игнатовское, вечер, Смирнов с куском мела чертит на полу траекторию движения. «Раз-два-три, вектор тяги вперед! Ты царевич или мешок с картошкой? Политика — это баллистика, Алеша. Главное — рассчитать траекторию и не наступить партнеру на ногу, пока не придет время для подсечки».

— Помню. Методика у него была… доходчивая.

— Он вернется, — пальцы Екатерины сжали его локоть чуть сильнее, чем требовали приличия. — Они оба вернутся. Твой отец и твой учитель. У них нет права бросить нас посреди стройки.

— Не имеют, — эхом отозвался он.

Разглядывая зал, Алексей зафиксировал нужную картину. В углу Ромодановский, нависая скалой над группой купцов, вел «переговоры». Судя по тому, как тряслись руки почтенных негоциантов и как быстро подписывались бумаги, финансовая реформа внедрялась ударными темпами. Князь-кесарь, перехватив взгляд Наместника, едва заметно прикрыл веки. Система работает.

У окна стайка молодых гвардейцев, разгоряченных вином, громко обсуждала стратегию.

— Швед опять шевелится…

— Пустое! Царь в Европе их в бараний рог согнул! А Смирнов, поди, уже новую «адскую машину» изобрел, чтоб до Стокгольма добивала прямо из Петербурга!

Алексей криво улыбнулся. Смирнов превратился в легенду. Эта вера в технологическое чудо цементировала уверенность элиты не хуже штыков.

— Пойдем, — Екатерина потянула его к дверям, ведущим на террасу. — Полночь близко. Пора зажигать огни.

Набережная гудела. Весь цвет Петербурга высыпал на мороз, кутаясь в соболя и лисьи шубы, превратившись в пеструю, дышащую паром толпу. Скрип снега под сотнями подошв смешивался с возбужденным гомоном. Нева, скованная льдом, лежала черным обсидиановым полем, на котором высились странные решетчатые конструкции — каркасы для «огненной потехи». Проект Смирнова: подробные чертежи, формулы смесей, незнакомые русскому уху названия — магний, стронций, барий. Химия на службе у монархии.