Палец скользнул по шершавой бумаге герба. Феникс. Небылица.

— Благодарю, Яков Вилимыч…

— Ступай, — тяжелая ладонь Брюса опустилась мне на плечо. — Завтра ты переступишь порог Игнатовского полноправным владельцем. И горе тому, кто рискнет усомниться в твоих правах.

Спрятав бумаги за пазуху, я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Петр все же не зря будет прозван «Великим».

В личных покоях Петра в Летнем дворце огонь в камине уютно ворчал, переваривая толстое дубовое полено. Тени по углам стали мягче, бархатнее. На столе, среди карт и недопитых кубков, царил мужской беспорядок.

Петр сидел, развалившись в кресле, расстегнув ворот рубахи. Он вертел в пальцах пустую трубку, глядя на огонь.

— А помнишь, Алешка, — вдруг усмехнулся он, — как я рассказывал про случай в Голландии. Мы с Меншиковым чуть на верфи не подрались. Из-за гвоздей. Он кричит: «Медные надо, чтоб не ржавели!», а я ему: «Железные, дурья башка, они крепче!». Так и не решили, пока мастер не пришел и не дал обоим по шее.

Алексей, сидевший напротив, улыбнулся. Устало, но тепло.

— Помню, батюшка. Ты тогда еще сказал, что мастер прав, потому что у него молоток тяжелее.

Дверь тихонько скрипнула. На пороге возник денщик.

— Ваше Величество, — прошелестел он. — Донесение. Срочно. От Брюса. Велено передать немедля.

Петр встрепенулся.

— Яков? На ночь глядя? Ну, давай сюда. Этот просто так чернила переводить не станет.

Денщик положил на столик запечатанный конверт. Поклонился и вышел.

Петр сломал печать. Развернул плотную бумагу. Брюс писал своим характерным, бисерным почерком, где буквы напоминали алхимические символы.

Царь пробежал глазами текст. Уголок его рта дернулся, потом пополз вверх, перерастая в довольный, раскатистый смешок.

— Ай да Яков… — пробормотал он, шлепнув ладонью по колену. — Язва шотландская. Слушай, сын.

Он подвинул свечу поближе.

— «Государь, доношу с покорностью, что наш „покойный“ друг уже успел проявить хозяйскую хватку. Прибыв в свою вотчину, он обнаружил там некоторый беспорядок, учиненный господином Щегловым. Состоялся разговор, весьма короткий, но содержательный».

Петр хмыкнул, предвкушая развязку.

— «По свидетельствам очевидцев (а именно полковника Орлова, который хохотал так, что распугал ворон), Щеглов покидал усадьбу с прытью, которой позавидовал бы заяц. Он кричал, что видел как мертвецы восстали из ада и требуют отчета. Вид имел бледный, штаны — мокрые. Полагаю, теперь он либо сопьется, либо пострижется в монахи, дабы замолить грех общения с нечистой силой. В любом случае, воздух в Игнатовском стал чище».

Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души и до слез.

— Ой не могу! — гремел он, вытирая глаза. — Штаны мокрые! Ай да Петруха! Даже с того света умудряется пинки раздавать!

Алексей тоже заулыбался. Сначала сдержанно, потом шире. Картина удирающего Щеглова, которого он сам по глупости пригрел, была слишком хороша.

— Выгнал… — протянул царевич. — Взашей выгнал. И ведь как сработал! Испугал до икоты.

— А ты как думал? — хмыкнул Петр. — Смирнов — он такой. С виду тих, схемами машет, формулы пишет. А если за живое задеть — зверь. Щеглову еще повезло, что легко отделался. Мог бы и в домне сгореть, «случайно». Поскользнулся, дескать, и сиганул.

Алексей покачал головой.

— Я ведь хотел его убрать, отец. Сам. Знал, что он ворует, знал, что вредит. Мне доносили. Я этого пса прикармливал, думал — будет мне тапки носить, а он, вишь, на хозяина гадить начал. Хотел вышвырнуть. Но руки не доходили. А Смирнов… он пришел и сделал. Без приказа. Просто взял метлу и вымел мусор.

— Да, — согласился Петр, наливая себе вина. — За то и ценю.

— Значит, он теперь хозяин? — спросил Алексей. — В Игнатовском?

— Хозяин, — кивнул Петр. — Теперь там порядок будет. Такой, что ни одна мышь не проскочит. Да и шутёху я ему придумал, но то — потом. А Щеглов… пусть бежит. Главное, чтоб под ногами не путался.

Они сидели и смеялись над Щегловым, над Европой. Этот смех смывал остатки напряжения, растворял обиды. Тень Смирнова, которая стояла между ними стала мостом.

Петр поднял кубок.

— Ну, за нашего инженера! Пусть правит своим Игнатовским. И пусть строит нам пушки. А мы уж найдем, куда их направить.

— Найдем, — эхом отозвался Алексей. — Обязательно найдем.

Петр налил вина в кубки.

— Эх, сын, — сказал он, пододвигая кубок Алексею. — Не хватало мне этого на чужбине.

Государь втянул ноздрями воздух. Алексей взял вино. Его руки больше не дрожали. Он сделал глоток, поморщился — вино было терпким.

— Знаешь, отец, — начал он, глядя на угли. — Я ведь когда депешу от Меншикова получил… про пожар… Я не поверил сначала. Думал, ошибка. Не может такой человек сгореть. Он же… он же как скала был. Непотопляемый.

Петр кивнул, глядя в свой кубок.

— Я тоже не верил, Алеша. Пока сам не увидел… пепелище. С вещами его.

— А потом, — продолжил царевич, и его голос стал глуше, — потом пришло другое. Пустота. Я ведь всегда думал, что я один. Ты — Государь, ты высоко, до тебя не дотянуться. Бояре — свора, только и ждут, как бы урвать кусок. А Смирнов… он был рядом. Как…

Он замялся, подбирая слово.

— Как старший, который не давит. Он учил меня не кланяться. Никому. Даже тебе. «Уважай, — говорил, — чти, но спину держи прямо. Ты не раб, а будущее. Если сам себя не уважишь, никто не уважит».

Алексей поднял глаза на отца.

— Ты учил меня править, отец. Быть жестким. Ломать, если надо. Это великая наука, без нее на троне не усидеть. Но он учил меня думать, видеть изнанку. Механику. «Не верь словам, — говорил. — Верь цифрам. Цифры не лгут. Если казна пуста, значит, кто-то ворует. Ищи, кому выгодно. А выгодно есть кому — всегда».

Петр хмыкнул.

— Золотые слова. Я этому полжизни учился, шишки набивал. А тебе он все на блюдечке преподнес.

— И когда я узнал, что он… погиб… — Алексей сжал кубок. — Я подумал: «Ну вот и все. Кончилась учеба. Теперь сам». Страшно было, батюшка. Ну, думал, сожрут меня эти волки боярские. Но потом вспомнил его слова: «Страх — это нормально. Главное — чтобы руки делали». И начал делать.

Царь посмотрел на сына с уважением.

— Сделал, Алеша. Хорошо сделал. Я горжусь.

— Но обида была, — признался Алексей. — Горькая. Думал: бросил он меня. Ушел, когда нужнее всего был. А когда увидел его живым…

Он покачал головой.

— Сначала убить хотел. Честно. За то, что заставил меня эту кашу расхлебывать одному. За то, что проверял меня, как щенка в проруби. А теперь думаю: может, так и надо было? Может, только так я и мог стать… тем, кем стал?

Петр тяжело вздохнул.

— Знаю, сын. Он и мне… как брат младший стал. Умный, вредный, вечно со своими чертежами лезет, спорит… Но свой. До мозга костей свой. Его «смерть» в Версале… я ведь тогда тоже чуть… Эх… Меншиков — друг, но он другой. С ним весело, с ним в огонь и в воду, спину он прикроет, да, как друг. А Петруха… он бы прикрыл, потому что надо. Потому что расчет такой — спасти Государя.

Царь встал, подошел к камину, поворошил угли кочергой.

— Я ведь тоже, когда узнал, что он жив… Сначала в ярость пришел. Обманул! Меня, царя, обманул! А потом понял: он ведь не себя спасал. Нас спасал. Тебя, меня, Россию. Он взял этот грех на себя — ложь, притворство, — чтобы мы чистыми остались. Чтобы мы могли с гордо поднятой головой ходить и требовать сатисфакции.

— Жертва, — тихо сказал Алексей.

— Именно. Он пожертвовал своим именем. Своей жизнью. Стал никем. Ради дела. Ради того, чтобы мы могли победить. Это, сын, поступок. Не каждый на такое пойдет. Меншиков бы точно не пошел, он славу любит, почести. А этот… Ему главное — чтобы машина ехала.