В комнате стало тихо.

— Это делает его еще ближе, — сказал Алексей задумчиво. — Но и страшнее.

— Страшнее? — переспросил Петр, обернувшись.

— Да. Человек, который способен на такое… который может вычеркнуть себя из жизни, сыграть свою смерть, обмануть всех ради цели… Такой человек опасен, батюшка. Он ради дела и в ад пойдет. И чертям там котлы переделает, чтобы жарче было. И нас туда затащит, если решит, что так нужно для Империи.

Петр усмехнулся.

— Затащит, — согласился он. — И мы пойдем. Потому что знаем: он дорогу проложил. Такой уж он человек. Инженер. У него в голове не душа, а чертеж. Но этот чертеж — правильный.

Император положил руку на плечо Наследника.

— Мы должны беречь его, Алеша. Таких больше не делают. Пока он с нами — мы непобедимы. Но и глаз с него спускать нельзя. А то он в своем рвении такую кашу заварит, что мы всей Европой не расхлебаем.

Алексей кивнул.

И в этот момент, глядя на сына, Петр понял, что династия спасена. У него есть наследник. Не мягкотелый мечтатель, а волк, который удержит стаю. И сделал это тот самый «призрак».

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая уютные тени, но разговор свернул в иное русло.

— Скажи мне, сын, — Петр прищурился, глядя на Алексея поверх бокала. — А как ты допустил, что этот… хлыщ, Афанасий, в Игнатовском хозяйничал? Брюс пишет, он там дров наломал. Ты ведь Наместник. Неужто проглядел?

Алексей усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой.

— Не проглядел, отец.

— Знал? — брови царя поползли вверх. — И терпел? Почему?

Алексей отставил бокал, сцепил пальцы в замок.

— Потому что я знал, чей он.

Петр хмыкнул, качая головой.

— Ну, это не секрет. Нос картошкой, глаза бегают. Весь в папашу, только ростом не вышел. Данилыч мне еще год назад каялся, когда пристраивал его. «Племянник», говорит, «сирота казанская». А сам глаза прячет. Я вид сделал, что поверил, но породу-то меншиковскую никуда не денешь. Она, как шило из мешка, лезет.

Царь вздохнул.

— Это его тайна, Алешка. Все знают, но молчат. Алексашка грешил по молодости знатно, пока Дарью не встретил. Этот — плод любви с какой-то посадской девкой. Меншиков его стесняется, но и бросить не может. Кровь. Деньги шлет, места теплые ищет. Вот и пристроил под крыло, думал — там тихо, сытно, и на людях не маячит.

— Я тоже так думал, — тихо сказал Алексей. — Сначала.

Он поднялся, подошел к окну, глядя на заснеженный сад.

— Я ведь зачем его приблизил, отец? Я смотрел на тебя. И на Алексашку. Вы — как две руки одного тела. Он хитрит, интригует, зато верен тебе до гробовой доски. Ты знаешь все его грехи, но прощаешь. Потому что он — твоя опора. Твой цепной пес, который порвет любого за хозяина. А еще он тебя понимает без слов. С полувзгляда.

Алексей обернулся.

— Я хотел понять эту связь. Почему ты ему все прощаешь? И я хотел… хотел такого же. Своего Меншикова. Я думал: раз Щеглов — его кровь, значит, в нем есть та же искра. Та же хватка и преданность. Я думал, если пригрею щенка, дам ему власть, он станет моим верным псом. Будет служить мне так же, как Александр Данилович служит тебе.

В голосе царевича звучала горечь разочарования.

— Поставил на Игнатовское. Думал, он будет беречь наследство Смирнова, как свое. А он начал… Я получал доклады. Я хотел его убрать. Честно. Ждал твоего возвращения, чтобы сделать это аккуратно. Чтобы Меншиков не обиделся, что я его родню давлю.

Алексей сжал кулаки.

— Но Смирнов… поступил иначе. Он просто пришел, взял палку и выгнал пса из будки. Без оглядки на чины и родство.

Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души.

— Вот видишь! — гремел он. — Кровь — не водица, но и не гарантия! Мы с Данилычем на одной соломе спали, когда у меня еще усов не было. Мы с ним пуд соли съели, под пулями ходили. Он самородок из грязи, он жизнь зубами выгрызал. А этот Щеглов — он на перинах вырос, на всем готовом. В нем от Данилыча только жадность да спесь, а таланта — ноль. Гнилой.

Царь вытер выступившие от смеха слезы.

— И хорошо, что Петруха его погнал. Спас нас от греха мараться. Представь: ты бы его арестовал, началось бы следствие… Меншиков бы взвился, пошли бы обиды, склоки. А если бы Щеглов завод запорол? Пришлось бы мне его казнить. А это удар по Алексашке. Смертельный удар. Он бы мне этого не простил в душе.

Петр стал серьезным.

— Смирнов решил проблему «по-семейному». Пришел призрак, напугал до икоты — и нет проблемы. И Алексашка смолчит. Он даже рад будет. Потому что понимает: лучше сын-изгнанник, живой и богатый (наворовал-то он знатно), чем сын-предатель на плахе, из-за которого вся семья под топор пойдет. Смирнов, по сути, услугу ему оказал.

Царь налил себе вина.

— Это тебе урок, сын. Людей не по крови выбирают, а по делу. Меншиков — это… стихия. Живая, опасная, нужная. Хитрость, хватка, нюх. С ним нельзя расслабляться, но без него скучно и трудно. А Смирнов — это сталь. Ум, честь, польза. Он не украдет, не продаст. Он лучший слуга Империи. Но он… он холодный. Он служит Делу, а не человеку.

— Как сейчас, — усмехнулся Алексей.

— Именно. Один строит и считает, другой снабжает и договаривается (и ворует понемногу), а мы с тобой — правим. Баланс, Алеша. Искусство управления — это умение запрячь в одну телегу коня и трепетную лань. Или, в нашем случае, инженера и вора. И следить, чтобы они телегу не разнесли.

Алексей кивнул.

— Я понял, отец. Я больше не буду искать «своего Меншикова» в его же отродье. Я буду работать с теми, кто есть.

— Вот и правильно. А Щеглова забудь. Собаке — собачья жизнь. Да и Брюс присмотрит за Щегловым, уверен. Пусть бежит пес. Главное, что завод цел. И Смирнов там. Теперь я спокоен.

— Я тоже, — признался Алексей. — Хоть и злюсь на него, но… с ним спокойнее. Знаешь, что за спиной стена.

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Ладно, — Петр хлопнул ладонью по столу. — Хватит о грустном. Давай лучше о веселом. О том, как нашего инженера в графья производили. Вот где комедия была!

Петр потер руки, и его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке. Он налил себе еще вина, откинулся в кресле, наслаждаясь моментом. Алексей смотрел на него с любопытством.

— Это ж целая история, Алешка. Когда мы сидели, после пожара… Я ведь тогда думал, что он и вправду погиб. Смирнов. И решил я: не гоже ему простым бароном в могилу ложиться. Заслужил он большего. Хотел я ему титул дать. Графский. Посмертно. Чтоб первым русским графом стал, чтоб в историю вошел. Дань уважения, так сказать. Да и обещал я после победы над австрияками его, энтот титул.

Петр хмыкнул.

— Отписал я в Женеву. Гонца послал. Пишу Совету их: «Господа республиканцы, друг мой погиб, спасая Европу, вас тоже спасал. Хочу, чтоб вы его почтили. Даруйте ему титул Графа Женевского. А не дадите — обижусь. А я в гневе страшен, вы знаете».

— И что они? — спросил Алексей.

— А что они? Испугались, конечно. Они ж теперь под нашей рукой ходят, мы их от австрияка спасли. Поскрипели перьями, но согласились. Выписали патент. На имя Петра Смирнова. С печатями, с лентами, все честь по чести. Гонца обратно снарядили.

Царь сделал паузу, смакуя поворот сюжета.

— А тут — раз! И выясняется, что живой он. Что спектакль это был. Я, когда узнал, сначала в ярости был. Думал: «Ну, змей! Провел!». А потом вспомнил про патент.

— И что ты сделал?

— А я, Алешка, решил: раз он меня обманул, я его тоже проучу. Пусть помучается. Пишу второе письмо с новым приказом. Пусть делают еще одну бумагу! Не Смирнову титул давать, а… Небылицыну!

— Небылицыну? — переспросил Алексей, и в его глазах заплясали смешинки.

— Ну да! Это ж месть, Алешка. Раз он любит сказки рассказывать, де «погиб» он, пусть и фамилия будет под стать. Небыль. То, чего нет. Небыль! Вроде он есть, а вроде и нет его. И по-русски звучит, и для немцев — «фон Небылицын» — солидно. Григорий Иванович Небылицын. Дальний родственник, седьмая вода на киселе, выписанный из-за границы. Богатый, чудной, ученый.