Часы на башне, перекрывая ветер, начали отбивать полночь.

Бум!

Первый залп разорвал ткань ночи. В черное небо, шипя, взвилась огненная кобра и рассыпалась мириадами изумрудных искр, заливая лица людей призрачным, мертвенным светом. Толпа выдохнула единым организмом.

Бум! Бум!

Багровые, золотые, фиолетовые сферы расцветали над городом, отражаясь в темной воде полыньи у берега. Это было не просто зрелище. Это была демонстрация силы, торжество рационального разума над первобытной тьмой. Магия, рожденная в ретортах.

Запрокинув голову, Алексей наблюдал, как физика и химия рисуют в небе новые созвездия. Рука в кармане сжала деревянный макет до боли в суставах.

— Смотри, учитель, — шепот сорвался с губ, растворяясь в грохоте. — Формулы верны. Реактивы чисты. Мы смогли. Мы построили.

Гордость распирала грудную клетку, вытесняя холод. В этот миг вера в будущее стала почти осязаемой. Россия стоит на прочном фундаменте из стали и знаний. Отец и Смирнов вернутся, и вместе они запустят этот механизм на полную мощность.

Сквозь канонаду и восторженные крики «Виват!» прорезался чужеродный, тревожный звук. Звон поддужных колокольчиков, храп загнанных насмерть лошадей, матерная ругань кучера. К набережной, безжалостно расталкивая толпу зевак санями, прорывался экипаж. Лошади, покрытые мыльной пеной, дышали тяжело, выбрасывая клубы пара, оседающего инеем на сбруе.

Из саней буквально вывалился человек. Фельдъегерь Посольского приказа. Лицо — маска из обмороженной плоти, мундир превратился в ледяной панцирь. Он шатался, ноги отказывались держать тело, истощенное недельной гонкой.

— К Наместнику! — хрип, вырывающийся из горла, едва походил на человеческую речь. — Срочно! Лично в руки!

Ромодановский, среагировав с быстротой старого цепного пса, перехватил курьера, железной хваткой вцепившись в плечо, не давая тому рухнуть в снег. Взгляд упал на пакет.

Печать траура.

Лицо князя-кесаря приобрело цвет пепла. Он понял все еще до того, как коснулся бумаги. Веселая музыка, доносящаяся из дворца, смех, разноцветные взрывы в небе — все это мгновенно стало неуместным, кощунственным фарсом.

Музыка во дворце продолжала играть, но здесь, на набережной, вокруг Алексея образовалась зона отчуждения. Звуки праздника словно отрезало невидимой звукоизоляционной стеной. Ромодановский и Брюс, обменявшись короткими, страшными взглядами, оттеснили царевича в сторону, под своды продуваемой всеми ветрами ротонды. Екатерина, ведомая женской интуицией, поспешила следом, прижимая руки к груди; ее лицо побелело, сливаясь со снегом.

Брюс принял пакет из рук князя. Пальцы, привыкшие к тончайшей настройке астролябий, предательски дрожали. Хруст ломаемого сургуча прозвучал как выстрел. Черные осколки упали на наст, словно запекшиеся капли крови.

Генерал развернул бумагу. Пробежал глазами по строкам. Губы сжались в нить.

— Что там? — голос Алексея сорвался, став тонким и ломким. Сердце колотилось о ребра, как птица, бьющаяся о прутья клетки. — Отец?

Брюс поднял глаза. В них плескалась пустота.

— Государь жив, — прохрипел он, с трудом проталкивая слова через спазм в горле. — Слава Богу, жив. Однако…

Не в силах договорить, он протянул лист Алексею.

Царевич выхватил бумагу. Знакомый, размашистый, скачущий почерк Меншикова. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в черные кляксы, но смысл проступал с безжалостной ясностью.

«…с прискорбием извещаю… при пожаре в Версальском дворце… спасая честь короны и жизнь Государя… героически погиб генерал Петр Алексеевич Смирнов. Тело предано огню…»

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног.

Салют над головой продолжал греметь. В небе распускались огненные цветы, рассыпаясь веселыми искрами, но теперь этот свет казался отблеском адского пламени.

Воображение рисовало картину: рушащиеся балки, плавящийся металл, крики, нестерпимый жар. И Смирнов — человек, заменивший ему отца, архитектор его разума, — сгорает заживо.

К горлу подступил жгучий, соленый ком. Хотелось закричать, упасть на снег, выть раненым зверем. Но в голове, перекрывая шум крови, зазвучал голос учителя: «Слезы — это вода, Алеша. А ты должен быть сталью. Сталь не плачет. Она закаляется в огне».

Алексей судорожно втянул ледяной воздух, загоняя рыдание обратно в грудь. Кулаки сжались так. Нет. Он не доставит судьбе такого удовольствия. Не здесь. Не сейчас.

Екатерина, заглянув через плечо пасынка, тихо вскрикнула, зажимая рот ладонью. Ромодановский, этот железный старик, медленно стянул с головы соболью шапку, обнажая седины перед лицом вечности.

Царевич медленно сложил письмо. Рука коснулась кармана, нащупав макет верфи. Подарок, который никогда не будет вручен адресату.

Ужас абсолютного одиночества накрыл его с головой. Отец далеко, и горе наверняка раздавило его. А он, Алексей, остался здесь, один на один с огромной, холодной Империей, с ответственностью, вес которой теперь казался запредельным. Несущая конструкция рухнула.

В небе угас последний залп фейерверка. Темнота навалилась на Петербург. В этой темноте Алексей Петрович, Наместник и наследник, смахнул единственную, предательски скатившуюся слезу, ненавидя себя за эту секундную слабость. Он выпрямился, расправляя плечи под тяжестью невидимого груза. В его глазах в эту минуту умер мальчик. И родился кто-то другой.

— Музыку, — тихо, но так, что услышали все, произнес он. — Пусть играют громче. Праздник продолжается. Империя не должна видеть наших слез.

Спустя несколько дней после пересечения границы империи, мы подошли к Чернигову. И город немного пугал. Ни собачьего бреха, ни скрипа ворот, ни живого дымка над крышами. Город распластался перед нами остекленевшим белым трупом. Сугробы, превратившие приземистые хаты в подобие могильных курганов, замели улицы по самые стрехи.

Пробиваясь следом за авангардом по главной улице, мы напоминали похоронную процессию. Снег под сапогами визжал, как металл по стеклу, а сухой, перенасыщенный морозом воздух обжигал гортань.

Черное от копоти, иссеченное ветром до трещин лицо Петра казалось страшнее посмертной маски.

— Где воевода? — голос прозвучал тихо, но в мертвой акустике улицы его услышал каждый. — Где гарнизон?

Ему ответил ветер, свистящий в пустых глазницах окон. Воеводу отыскали спустя час — в приказной избе. Он сидел за столом, уронив голову на руки перед давно остывшей печью, рядом валялся пустой штоф. Закончились дрова, закончилась водка, закончилась жизнь.

Тепло, если это жалкое подобие жизни можно так назвать, сохранилось лишь в двух точках: каменном Борисоглебском соборе и здании Магистрата. Туда и стекались все, кто еще сохранил способность переставлять ноги.

Плотнее запахнув прожженный тулуп и держась в тени Меншикова, я скользнул под своды собора. Навстречу шибануло густым амбре: смесь ладана и прогорклого жира.

Во мраке, разбавленном редкими пятнами свечей, пола не было видно — его заменял живой ковер. Люди лежали вповалку, плотно, как сельди в бочке, сбившись в единый дрожащий организм ради крох тепла. Однако промерзший насквозь камень стен безжалостно высасывал жизнь. Свод покрывала мохнатая шуба инея; пар от дыхания сотен людей поднимался вверх, кристаллизовался и оседал на лица колючей ледяной пылью.

У алтаря бормотал что-то священник в обледенелой ризе. Взгляд выхватил ближайшую группу: женщина, не мигая, смотрела перед собой стеклянными глазами, механически прижимая к груди сверток с безмолвным ребенком. Рядом старик безуспешно пытался сотворить крестное знамение, но негнущиеся пальцы бессильно тыкались в лоб.

— Господи помилуй… — прошелестел Меншиков. — Склеп. Живой склеп.

Вошедший следом Петр окинул картину тяжелым взглядом, и плечи его опустились. Против австрийцев тактика была ясна. Против бунта — тоже. Здесь же враг оставался невидимым и неумолимым.