Я резко повернулся:

— Федька! Мне нужен транспорт.

Тот лишь виновато развел руками:

— Конюшня пуста, Петр Алексеич. Разгонные на руднике, здесь только тяжеловозы-битюги, а единственную карету увел этот… гость.

Грязное ругательство сорвалось с губ. Мы теряли время.

Взгляд сам собой зацепился за массивный, угловатый силуэт у кузницы. «Бурлак», на котором мы прибыли. Паровая машина дышала жаром — ее готовили к перегону на склад.

— Федька! — рявкнул я. — Машина под парами?

— Так точно! Давление в норме!

— Едем в Петербург.

Орлов присвистнул, глядя на дымящего монстра.

— На «Бурлаке»? По тракту?

— А почему нет? Проходимость отличная, скорости хватит.

Я взбежал по скобам на броню, ощущая привычную вибрацию металла.

— Полезай, Василь! Будет весело.

Полковник крякнул, ловко подтянувшись следом.

«Бурлак» ответил на движение рычагов хищным шипением, выбросив в морозное небо клуб белого пара. Резиноидные колеса вгрызлись в мерзлую землю, машина развернулась на пятачке и, набирая ход, устремилась к воротам.

Цель — Брюс. Только Яков Вилимович сохранит холодную голову в этом дурдоме. А затем — к Петру. Я обязан получить себе Игнатовское, прежде чем этот перепуганный бастард превратит все в фарс. Глупость какая-то, а не ситуация. Уже и жалею, что не пристрелил. Но Меншиков не понял бы такую смерть кровинушки.

«Бурлак» вырвался на простор тракта, подобно разъяренному носорогу. Земля дрожала, принимая вес машины. Из-под широких, окованных резиноидом колес шлейфами летела снежная каша пополам с грязью и щебнем, но подмороженный грунт держал надежно.

Вцепившись в ледяной поручень, я торчал в командирском люке, подставляя лицо ветру. Воздух, замешанный на угольной гари и запахе талого снега, вышибал слезы, мгновенно застывавшие на щеках ледяной коркой. Рядом, на броне, скалился Орлов — шапка на бровях, лицо замотано шарфом, в глазах — восторг от нашей бешеной скачки.

— Жми, Федька! — крикнул я. — Не жалей угля!

Внизу, в чреве машины, Федька колдовал над рычагами. Ритм двигателя изменился: исчезла привычная тяжелая натуга, пропали рывки, когда машина захлебывалась паром на подъемах. Ход стал плавным, мощным, упругим, словно у парового зверя открылось второе дыхание.

Спустившись, я приготовился увидеть пляшущую в припадке стрелку и дрожащий от перенапряжения предохранительный клапан. Однако манометр демонстрировал стабильность. Привычный хаос медных трубок исчез. Здесь была новая, пугающе аккуратная обвязка. Сбоку от котла, укутанный в толстый слой промасленного войлока и обшитый кожей, притаился массивный цилиндр, соединенный с магистралью коротким патрубком.

— Это еще что за новости? — гаркнул я, перекрывая рев топки. — Дополнительный котел?

Федька обернулся, сверкнув белками глаз на чумазом лице. Ухмылка — от уха до уха.

— Запас, Петр Алексеич! — проорал он. — Мы с Нартовым смастерили! Пар не сразу в цилиндры бьет, а здесь копится, как в мешке! Если надо рвануть — я заслонку открываю, и он туда всем скопом! Давление не падает, когда силу даешь!

Я присвистнул. Ресивер. Самый настоящий паровой аккумулятор. Додумались, черти, сглаживать пульсации давления и создавать резерв мощности для маневров.

— А смазка? — палец уперся в странную бронзовую колбу с поршнем, прикрученную прямо к цилиндру. — Почему гарью не несет?

— Так это… Нагнетатель! — гордость в голосе Федьки можно было можно было намазывать на хлеб. — От колеса привод взяли! Чем быстрее едем, тем больше масла давит! Прямо в нутро, под давлением!

Челюсть сама собой поползла вниз. Автоматическая лубрикация. Ресивер. Эти парни, мои ученики, еще пару лет назад боявшиеся подойти к станку, модернизировали машину лучше, чем я мог мечтать. Закончился ремонт — началась инженерия.

Тракт летел под колеса, углы срезались по прямой. Карета Щеглова, по расчетам маячившая где-то далеко впереди, оказалась ближе. Лошади, какой бы резвой ни была порода, на такой дороге сдают. Грязь налипает на ободья, сани вязнут, а «Бурлак» прет, перемалывая распутицу своей массой.

Впереди нарисовался крутой поворот. Дорога огибала холм, уходя вправо, а слева разверз пасть глубокий овраг. И там, за поворотом, мелькнул лакированный бок.

— Вижу его! — загрохотал кулаком по броне Орлов.

Нагоняем. Однако поворот — самоубийственный. На такой скорости многотонная махина с высоким центром тяжести имела все шансы кувыркнуться. Инерция тащила нас прямо к обрыву, а руль в этой грязи — штука номинальная.

— Сбрасывай! — заорал я. — Перевернемся!

— Не боись, Учитель! — донеслось снизу. — Держись крепче!

Вместо торможения Федька сотворил немыслимое — рванул правый рычаг на себя, намертво блокируя колеса борта. Левая сторона продолжала грести с прежней яростью.

«Танковый» разворот на колесном ходу, да еще в начале восемнадцатого века!

«Бурлак» взвыл, срываясь в занос. Корму швырнуло влево, но заблокированные правые колеса вгрызлись в грунт, сработав как якорь. Машина пошла юзом, вписываясь в поворот по невероятной, противоестественной дуге. Грязь и снег веером накрыли придорожные кусты.

Нас швырнуло о борт так, что лязгнули зубы. Орлов наверху взревел, стискивая скобы мертвой хваткой.

Мы вышли из виража, не потеряв ни скорости, ни оборотов. Прямо перед носом, метрах в двадцати, маячила задняя стенка кареты Щеглова.

Кучер, услышав сзади скрежет преисподней, обернулся. Увидев летящую на него в облаке пара гору клепаного железа, мужик побелел. Руки дернулись, лошади захрипели, сбиваясь с шага.

— Обходи! — скомандовал я, смахивая пот со лба.

Федька отпустил тормоз, врубив полный пар из ресивера. «Бурлак» прыгнул вперед, как ужаленный. Поравнявшись с каретой, я разглядел в окне перекошенное лицо Щеглова. Прижавшись к стеклу, он хватал ртом воздух, напоминая рыбу в аквариуме.

Орлов не выдержал. Свесившись с брони, полковник проревел:

— Дорогу железу, навоз! Ха-ха-ха! Посторонись, барин едет! А то ща колеса откушу! Ха-ха!

И добавил пару этажей такой загибистой конструкции, от которой у благородных девиц случился бы обморок, а портовые грузчики сняли бы шляпы в знак уважения.

Щеглов отшатнулся вглубь салона, закрываясь руками.

Мы рванули вперед, щедро обдав экипаж шлейфом грязной жижи и клубами черного дыма. Лошади шарахнулись, карету повело, она съехала в сугроб и встала, опасно накренившись.

«Бурлак» уходил в отрыв, оставляя Щеглова у обочины.

Сползая вниз, в кабину, я почувствовал предательскую дрожь в коленях. Федька сиял, как начищенный полтинник.

— Ну ты даешь, ученик… — выдохнул я. — Где научился?

— Жить захочешь — не так раскорячишься, Петр Алексеич, — подмигнул он. — Мы под Лионом и не такое творили.

Оставалось только покачать головой. Они начали чувствовать машину как живой организм, как продолжение собственных нервов.

Федька прикрыл дроссель, и «Бурлак», сбавив ход, сменил яростное шипение на мерное, утробное пыхтение. Пригороды остались позади, под колеса лег ровный, укатанный тракт, ведущий прямиком к петербургским заставам.

Привалившись спиной к теплому, обшитому войлоком борту котла, я пытался расслабить ноющее от тряски тело. В ушах все еще стоял свист пара, зато мысли текли спокойно и ясно, словно вода в ручье подо льдом.

Сцена во дворе Игнатовского возвращалась снова и снова, требуя анализа. Существовал ли иной вариант? Выбор, по сути, отсутствовал. Терпеть, наблюдая, как надутый индюк Щеглов пускает под откос мое детище, было невозможно. Воровство, порча стали, унижение поверивших мне людей — завод просто лопнул бы по швам. Еще месяц такого «управления» гарантировал бы на выходе труху вместо брони. А с началом войны — неизбежной, зная амбиции Алексея, — эта труха стоила бы жизни тысячам солдат. Моим солдатам.