— Жив… — шепот.

В акустике мертвого зала этот звук был слишком громким.

— Ты жив…

За спиной Алексея встал Петр. Опрокинутый кубок выплеснул вино, и красная лужа поползла по скатерти. В глазах царя читался ужас отца, наблюдающего крушение мироздания своего сына.

Меншиков закрыл лицо рукой, сползая под стол.

Радость узнавания во взгляде Алексея сменялась болью, обидой, осознанием.

Он держал меня.

— Жив, — повторил он, его голос сорвался.

Пальцы Алексея, намертво вцепившиеся в лацканы кафтана, передавали телу мелкую вибрацию — сбой на высоком напряжении. Дыхание сиплое, как у перегретого механизма.

Недоумение расходилось по залу. Бояре, послы, генералы — сотни глаз пытались просканировать ситуацию сквозь пелену шока. Сцена выглядела сюрреалистично: ледяной истукан Наместник, вцепившийся в лакея, и вскочивший царь, чье пролитое вино растекалось по скатерти.

Скандал грозил перерасти в катастрофу. Раскрытие правды сломает легенду, похоронив под обломками авторитет власти. Царь-обманщик, сын-истеричка, генерал-самозванец… Европа захлебнется от хохота, пока свои будут точить ножи.

Однако ум Петра в критической ситуации работал подобно боевому алгоритму, отсекая лишние эмоции ради действия.

— Караул! — рявкнул он голосом, привыкшим перекрывать шторм и канонаду. — В круг!

Приказ предназначался личной охране. Стоявший у дверей дежурный капитан преображенцев среагировал на рефлексах. Увидев угрозу, исходящую пусть даже от наследника, он запустил протокол защиты.

— Сомкнуть ряды!

Материализовавшийся из ниоткуда десяток гвардейцев двинулся на нас стеной, отсекая сектор. Живой щит из темно-зеленых мундиров действовал с профессиональной, холодной эффективностью, создавая искусственную давку и оттесняя любопытных.

— Разойдись! Не толпись! Дорогу! — рычали солдаты, работая прикладами и спинами.

Сжатый в центре этого людского водоворота, прижатый к Алексею, я ощущал себя деталью в тисках. Наместник держал меня мертвой хваткой, опасаясь исчезновения призрака. В его расширенных от шока глазах читалась такая концентрация боли, что хотелось провалиться сквозь текстуры пола.

Воспользовавшись заминкой, Петр поднял пустой кубок.

— Господа! — провозгласил он. — Ассамблея окончена! Прошу прощения за конфуз. Его Высочеству дурно. Сказалась усталость от трудов праведных. Угар!

Тяжелый, не допускающий возражений взгляд прошелся по залу.

— Благодарю всех за компанию! А теперь — по домам! Лекаря сюда! И чтоб духу ничьего здесь не было через мгновенье!

Ловкий тактический маневр. Скандал и сумасшествие подменили болезнью. Угар от свечей, переутомление — понятная, простительная слабость. Наследник надорвался на службе в ожидании отца. Стандартная ситуация.

Гости, начав движение, зашумели. Одни сочувственно качали головами, другие спешили к выходу, радуясь, что грозовой фронт прошел стороной. Слуги приступили к гашению свечей.

Петр, подобно ледоколу, раскалывал остатки толпы, двигаясь к нам. Следом, прижав руку к груди, шла бледная Екатерина. Меншиков, нацепив маску глубокой озабоченности, семенил рядом. Замыкал группу Орлов — мрачная туча с рукой на эфесе.

— Выводите их, — бросил Петр капитану, минуя оцепление. — Тихо. Через черную лестницу. И чтоб ни одна собака…

— Слушаюсь, Государь!

Кольцо гвардейцев сжалось. Чьи-то сильные руки подхватили Алексея под локти.

— Ваше Высочество, прошу вас… Обопритесь… Идемте, батюшка…

— Я сам! — огрызнулся Алексей, дернув плечом и сохраняя хватку на моем кафтане.

Меня тоже зафиксировали. Конвой действовал с деликатной жесткостью: так ведут на допрос ценного свидетеля, которого нельзя повредить.

— Идемте, сударь, не упрямьтесь, — шепнул на ухо усатый сержант. — Барин плох, ему воздух нужен. А ты под ногами не путайся.

Группа двинулась к скрытой за портьерой боковой двери. Со стороны всё соответствовало режиссуре Петра: верные слуги эвакуируют ослабевшего господина, а попавший под горячую руку перепуганный лакей — я — плетется в хвосте под конвоем.

Захлопнувшаяся дверь отсекла шум и свет пиршественного зала. Полутемный коридор встретил запахом сквозняка, сырости и старого дерева. Эхо шагов гуляло под сводами в гулкой тишине.

— Быстрее! — скомандовал Петр, не оборачиваясь. — В Малый кабинет. Там поговорим.

Бесконечные переходы дворца Меншикова напоминали лабиринт. Сквозняки в узких коридорах шевелили пламя редких факелов, отбрасывая на стены пляшущие тени. Петр шагал впереди, накрывая пространство своей огромной, мечущейся тенью.

Я спотыкался на ходу. Алексей, так и не разжавший рук, тащил меня в странной сцепке, пока гвардейцы страховали нас обоих. Ситуация балансировала на грани.

Пальцы Наместника впивались в плечо. Игнорируя меня, он сверлил взглядом спину отца. В его глазах ненависть мешалась с болью — так смотрит обвинитель, восходящий на эшафот.

Мы бежали от скандала, однако убежать от самих себя невозможно. Занавес опущен, зрительный зал пуст.

Идущий сзади Орлов тяжело вздохнул.

— Ну все, — буркнул он себе под нос, на частоте, доступной только мне. — Сейчас начнется Страшный суд. Держись, генерал.

Я квздохнул, не поворачивая головы.

Малый кабинет Петра, ставший нашей камерой, напоминал рабочую каюту, перенесенную на сушу. Темный дуб обшивки давил, низкий потолок усиливал духоту, а массивный стол стонал под картами, свитками и навигационными инструментами. Атмосфера — идеальные декорации для военного трибунала.

Щелчок засова отрезал внешний мир. Орлов занял пост снаружи. Внутри остались пятеро: Петр, Меншиков, Екатерина, я и Алексей. Плюс двое гвардейцев, фиксирующих нас как особо опасных преступников.

Петр уселся на единственный стул. Рванув пуговицы кафтана, он освободил шею, жадно глотая спертый воздух. Лицо серое, губы в нитку. Игнорируя сына, он сверлил взглядом столешницу, выбивая пальцами нервный ритм.

Тук-тук-тук.

Меншиков пытался слиться с тенью книжного шкафа. Екатерина замерла у окна, прижав платок к губам.

Алексей стоял в центре. Гвардейцы держали его локти, но он и не думал вырываться. Струна, натянутая до предела разрыва. Взгляд — холодный скальпель — вскрывал меня живьем.

Я стоял напротив. В клоунском лакейском наряде, с потекшим гримом, ощущая себя шутом на эшафоте.

— Отпустите их, — приказ Петра, не поднимающего головы. — Вон отсюда.

Гвардейцы разжали хватку, синхронно поклонились и растворились за дверью.

Тишина. Я слышал дыхание Алексея — тяжелое, рваное, со свистом. На бледном виске билась жилка.

— Ты… — тихий голос Наследника. — Ты лгал мне.

Не было такого. Не выдумывай.

— Алексей Петрович, — я держал зрительный контакт. — Это военная хитрость.

— Хитрость⁈ — Шаг ко мне. — Хитрость⁈ Я жил с мыслью о твоей смерти! Я стоял в церкви под панихиду, молясь за твою душу! Я строил, подписывал указы, ломал людей через колено — все ради памяти о тебе! Чтобы ты там, на небесах, не стыдился меня! А ты…

Он подошел вплотную.

— Ты жрал кашу, грелся у костра, пока я здесь сходил с ума.

— Все не так! — вырвалось у меня. — Я спасал ситуацию! Версаль готовил провокацию. Нас подставили под убийство Дофина. Моя смерть была единственным способом вывести Государя из-под удара. Спасти армию!

— И ты не мог сообщить? — голос дрожал от спрессованной ярости. — Не нашел способа сообщить? Для меня? Для Наместника? Для ученика?

— Я хотел… Но не мог! — мой голос тоже набрал громкость. — Любой гонец, любое письмо — это утечка! Перехват врагами, слух в Европе — и план провалился бы. Нас объявили бы лжецами и убийцами. Я не имел права ставить Империю на кон ради твоего душевного комфорта!

— Комфорта? — горькая усмешка исказила лицо Алексея. — Ты думаешь, дело в комфорте? Дело в доверии, учитель. Твой постулат: команда — единый организм. Ложь своим — табу. А сам?