— Зачем им наш металл? — я вертел дукат в пальцах. — У них своей полно. Штирийская руда, лучшие оружейники Европы…

— Есть, — кивнул сыщик. — Да только их хваленая сталь на русском морозе лопается, как стекло. Пружины не держат. А наша — вязкая, живая. Пронюхали, ироды. Сварить аналог не могут — то ли руды такой нет, то ли секрет не дается. Вот и тащат.

Пазл сложился с сухим щелчком.

Австрия ведет двойную игру. Готовится к войне, и явно не с турками. Османы воюют саблями, им сложные пружинные замки без надобности. Вена готовится к войне машин. К войне на Севере. С нами.

Пистолет киллера, чуть не убивший царевича Алексея, был сделан в Вене. Из нашей стали, вывезенной такими же «ночными» обозами полгода назад. Круг замкнулся.

— Значит, пытаются наладить производство?

— Пока только замки, — ответил Ушаков. — Но лиха беда начало. Наладят поставки — через год у них будет оружие, способное потягаться с нашим.

Пальцы сжались, пряча монету в кулак. Золото грело кожу, но от него веяло могильным холодом.

Началась война нового типа. Не за территории, не за истинную веру, а за ресурсы и технологии. Промышленный шпионаж образца восемнадцатого века. Вена поняла, что мы ушли в отрыв, и теперь пытается срезать угол, воруя идеи и металл.

— Что с пленными?

— В подвале. До утра посидят, подумают. А потом… потом я займусь ими всерьез.

— Щеглов?

— Поет как соловей. Глупец даже не понял, что его использовали втемную. Найдем посредника, который сводил его с австрийцами.

Ушаков поднялся, потягиваясь до хруста в суставах.

— Пойду, Петр Алексеевич. Дела. Протоколы писать надо, пока память свежая.

— Иди, Андрей Иванович. Спасибо. Большое дело сделали.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с рассветом. За окном прокричал первый петух, и тут же, перекрывая сельскую пастораль, заревел заводской гудок — хриплый, мощный голос новой эпохи.

Взгляд скользнул по столу. Чертеж «Любавы» — стальные жилы, которые свяжут Россию. И австрийский дукат рядом.

Два символа на одном столе. Прошлое и будущее. Паразитирование и созидание.

— Ну что ж, — сказал я в пустоту. — Попробуйте угнаться.

Монета полетела в ящик стола, к трофейному пистолету.

Теперь вопрос стоял ребром: кто построит быстрее. Кто успеет первым подвезти снаряды. Кто первым поставит паровоз на рельсы.

Я снова склонился над чертежом.

Весна 1709 г.

На столешнице валялся обломок рессоры — массивный кусок стали, лопнувший поперек. На зернистом срезе проступил предательский серый налет. Перекал.

— Очередной брак.

Железо, пущенное моей рукой, с грохотом отскочило от стены. Вместе с весенней капелью пришли и головные боли: «Любава», мой первенец, на испытаниях рассыпалась по винтикам. Текущие котлы, заклинившие буксы, теперь вот — лопнувшая рессора. Игнатовские кузнецы лезли из кожи вон, однако детские болезни лезли из всех щелей. Месяц я гонял этот полуфабрикат, назвать который полноценным прототипом язык не поворачивался. Мелочи раздражали, хотя и не так критично, как с капризным «Лешим».

Усталость наваливалась. Бросить бы все к чертям.

Тихий шорох у двери прервал мрачные думы.

— Входи!

Вестовой, заводской парнишка, приписанный Ушаковым, скользнул внутрь. На стол лег пакет, запечатанный «слепым» сургучом без герба. Секунда — и посыльного след простыл.

Ушаков.

Сургуч переломился под пальцами. Внутри — дешевый серый листок, испещренный бисерным почерком Андрея Ивановича.

«Граф. Докладываю. Бумага векселей — голландская, с водяным „Львом и стрелами“. В Петербурге такой товар закупают лишь в двух точках: Инженерная канцелярия и Игнатовское — для чертежей».

Строчки поплыли перед глазами. Пришлось моргнуть и вчитаться снова.

Крыса. Утечка идет с самого верха.

«Проверьте доступ к бумаге, визиты в кабинет, просмотр чертежей до цеха. Проверьте своих, Петр Алексеевич. Ищите змею под камнем».

Листок смялся в кулаке, превращаясь в бумажный ком.

Кто?

Список посетителей мал. Нартов? Мой ученик дышит машинами, интриги ему чужды. Дюпре? Француз под колпаком, лишний шаг — и смерть. Изабелла? У нее на уме свадьба с царевичем, а не шпионаж.

Исключая невозможных, остаешься с немыслимым.

Анна.

Купеческая дочь, миллионщица. Интересы в Европе, торговля. Способна ли она?

Бред. Она меня любит.

Ушаков — не гадалка, он оперирует фактами. Раз бумага наша — взял ее свой.

Подойдя к висевшей на стене карте, я попытался переключить внимание, я что-то упускаю. Взгляд зацепился за карту Империи.

Игнатовское — Петербург — Москва. Наш хребет. Рельсы уложены, мосты сведены, «Бурлаки» тащат грузы. Перебей эту линию — и столица в блокаде.

Урал. Пунктир. Просеки, гати, глухая тайга. Рай для диверсанта: запалил мост, и ищи ветра в поле.

Юг. Москва — Азов. Самая жирная, кровавая черта. Глина, песок, отсутствие камня. Стройка вязнет, но мы прем вперед.

Если шпион видел этот маршрут, выводы он сделает мгновенно. Мы тянемся к Азовскому морю не купаться. Удар по Турции или прыжок в Средиземноморье.

От мыслей меня отвлек шум за спиной. На пороге — Алексей.

Забрызганный грязью дорожный костюм не вязался с сияющей физиономией царевича. Он влетел внутрь, швырнул треуголку в кресло.

— Петр Алексеевич! На месте!

Порывистые, братские объятия чуть не вышибли дух.

— Здравствуй, Учитель!

От него разило пьянящим восторгом молодости, который я уже растерял.

— Здравствуй, Алеша. — Пришлось отстраниться, вглядываясь в лицо наследника. — Сияешь, как солнце. Случилось чего?

Я хмыкнул, подтрунивая жениха-царевича.

— Случилось! — Его смех заполнил кабинет. — Всё случилось! Заводы дымят! «Катрины» выпускаются! А главное…

Голос упал до заговорщического шепота, правда улыбка осталась.

— Отец зовет. Сегодня ассамблея. Грандиозная. Требует тебя. И Анну Борисовну. Велел: «Пусть Небылицын невесту покажет. Пора ей в свет».

— Зачем? Опять попойка?

— Нет. — Веселье сползло с лица царевича. — У батюшки гости. Будут все послы. Вена, Лондон, Париж, Стамбул.

Наблюдая за ним, я отмечал, как власть действует на человека. Словно углерод при закалке стали — делает тверже, но убивает гибкость. В голосе Наместника сквозило упоение силой. Тысячи рабочих, тонны металла — для него теперь это лишь ресурсы, топливо для имперской топки.

Алексей подмигнул.

— Изабелла соскучилась, спрашивает про тебя, про Анну. Жаждет… женских секретов.

В груди потеплело. Приятно осознавать, что ты нужен как друг.

— Приедем. Анна будет рада.

— Вот и отлично. — Алексей направился к выходу, но у двери притормозил. — Только… оденься поприличнее, граф. Все-таки к Императору едешь, а не в кузницу.

Он оглянулся через плечо, и хихикнул. Дверь закрылась.

Дворец Светлейшего слепил глаза: Меншиков, обожавший роскошь, на этот раз превзошел самого себя. Тысячи свечей дробились в венецианских зеркалах, создавая иллюзию бесконечного огня, пожирающего пространство. Воздух пропитался от ароматов дорогого воска и приторного парфюма, столь любимого столичными дамами.

Под руку со мной плыла Анна. Темно-зеленое парчовое платье, расшитое золотом, превращало ее в королеву вечера, а изумруды в высокой прическе сияли холодным зеленым огнем. Рядом с ней, в своем синем графском мундире, я ощущал себя скромной оправой для бесценного бриллианта.

— Ваше Сиятельство, — шепнула она, чуть сильнее опираясь на мой локоть. — Вы сегодня нарасхват. Дамы сверлят вас взглядами. Особенно вон та, в розовом. Того и гляди упадет в обморок прямо в ваши объятия.

— Это супруга генерала от инфантерии, душа моя. — Я едва заметно усмехнулся, кивнув генеральше. — Ей нет дела до моих объятий. Она косится на ваше колье, подсчитывая стоимость.