Алексей не выдержал. Он фыркнул, пытаясь сдержать смех.

— Небылицын… — простонал он. — Ой, не могу… Батюшка, ну ты даешь! Это ж надо… Живого человека, инженера, генерала — в сказку превратить!

Он засмеялся.

— А герб? — спросил он сквозь слезы. — Герб ты ему какой дал?

— О! — Петр поднял палец. — Герб я сам рисовал, уже попозжа. Думал — на могилу. А вышло — на жизнь. Феникса я там изобразил. Птицу, что из огня восстает. Как наш Петруха из версальского пекла. И девиз: Ex Nihilo. Из ничего. Из пустоты, значит.

Теперь уже хохотали оба. Два Романовых сидели в ночном кабинете и смеялись над абсурдностью ситуации. Над тем, как они провели Европу и над тем, как мертвец стал графом.

— И теперь он — граф. Самый настоящий. — Продолжил Петр. — И барон Игнатовский в придачу. Я ему усадьбу в вечное владение отписал указом. Пусть строит свои машины. Пусть «Бурлаки» клепает. Теперь у него есть броня покрепче стальной — гербовая бумага.

Петр отсмеялся, вздохнул глубоко, полной грудью. Налил себе еще вина.

— Знаешь, Алеша… А ведь он нас помирил. Смирнов-то.

Алексей перестал смеяться, но улыбка осталась на его губах — мягкая, теплая.

— Помирил, — согласился он. — Даже своей «смертью» он нам послужил. Если бы не он… если бы не это… мы бы, может, так и не поговорили бы никогда. Так, по-душам. Я бы дулся в своем углу, ты бы злился… А так — встряхнул он нас. Показал, что мы можем потерять друг друга.

— И показал, что мы — семья, — добавил Петр. — Мы — кулак. Пока мы вместе, нас никто не сломает. Ни австрияк, ни швед, ни черт, ни Папа Римский.

Царь посмотрел на сына с любовью.

— Ты вырос, Алешка. Я горжусь тобой. Правда. Ты — мой сын. Моя кровь. И мой наследник.

— Спасибо, отец.

В комнате воцарилась тишина. За окном выла вьюга, заметая Петербург, но здесь, у камина, было тепло и надежно.

— Ну, граф так граф, — сказал Алексей, поднимаясь. — Посмотрим, как он теперь с нами разговаривать будет. Ваше Сиятельство… Надо будет ему при встрече руку подать. Как к должному, с новым-то титулом. Он заслужил.

— Подай, — кивнул Петр. — Иди спать, сын. Утром начнем строить новый мир с нашим «Небылициным».

Алексей вышел. Петр остался один, он смотрел на огонь и улыбался.

Сизая дымка, проглотившая шпили и крыши Петербурга, увеличивалась с каждой минутой. Крепчающий мороз загнал прохожих в тепло, очистив улицы — идеальные условия для нас. Меньше свидетелей — крепче легенда.

Утопая в подушках закрытой кареты Брюса, я наблюдал за Орловым. Втиснутый в тесное гражданское платье, он непрерывно ерзал напротив, тщетно пытаясь пристроить куда-нибудь свои длинные ноги. Снаружи, за плотными шторками, полозья тихо шипели по укатанному снегу.

Мимо проплыла Инженерная канцелярия. В окнах второго этажа горел знакомый свет. Там работали мои ученики — отобранные лично, привыкшие доверять линейке больше, чем дедовскому глазомеру. Наверняка спорят сейчас над проектом моста или шлюза.

Нервы пробило электрическим разрядом: остановить карету, взлететь по лестнице, с пинка распахнуть дверь! Рявкнуть: «Кто так строит⁈ Угол атаки провален! Переделывай!». Выхватить карандаш, исправить чертеж, наблюдая, как в их глазах зажигается понимание…

Кулаки сами собой вжались в мех рукавов. Нельзя. Призракам место в могиле. Мое появление вызовет переполох, лавину слухов и доносов. Собственная смерть стала тем фундаментом, на котором держится сейчас спокойствие Империи. Расшатывать его я не имею права.

Экипаж свернул к Адмиралтейству. Гигантские скелеты эллингов чернели на фоне неба, источая запахи смолы, пеньки и моря. Здесь рождался флот. Кто там сейчас за главного? Справятся? Не угробят проекты без присмотра?

Отвернувшись от окна, я встретил взгляд спутника.

— Тянет? — тихо спросил Орлов. Все он понимал.

— Тянет, Василь. Как волка в лес. Но нельзя. Теперь мой лес — Игнатовское. Только там я могу быть собой. Это моя нора. Свои стены, проверенные люди.

— Ничего, Петр Алексеич. Отсидимся, — кивнул он. — А там, глядишь, и новая работа найдется. Графская.

Городская черта осталась позади. Фонари исчезли, показался темный, молчаливый лес. Снег фосфоресцировал под луной, да дрожали звезды в морозной вышине.

Спустя час кучер натянул вожжи. Мы добрались до пролеска, где спрятали «Бурлака», Орлов то и дело подсказывал кучеру куда ехать.

Укрытый лапником, стальной зверь напоминал медведя в берлоге, и лишь едва заметный дымок над трубой выдавал жизнь внутри — котел держали на «фитиле», не давая воде замерзнуть. Привалившись спиной к теплой трубе, дежурил Федька. Сон его не брал. На коленях лежал «Шквал». Парень протирал затвор промасленной ветошью, что-то мурлыча себе под нос.

Заметив карету, он спрыгнул в снег, перехватывая оружие поудобнее.

— Свои! — крикнул я.

На лице Федьки появилась широкая улыбка.

— Петр Алексеич! Вернулись! А я уж грешным делом решил — волки съели или столица затянула.

— Затянет там… — проворчал Орлов, выбираясь наружу, разминая спину. — На балу нынче вместо вина политикой несет, аж чертям тошно.

Расплатившись с кучером, мы направились к «Бурлаку». Кучер поклонился — люди Брюса хранили тайны надежнее банковских сейфов. Карета развернулась и растаяла в темноте, оставив нас одних.

— Ну что, поручик, — кивнул я на «Шквал». — Механизм в норме?

— Как часы, — отрапортовал Федька, любовно оглаживая вороненый ствол. — Хоть сейчас в бой.

— В бой не надо. Домой надо. В Игнатовское. Заводи.

Федька нырнул в люк. Через минуту «Бурлак» выплюнул в ночное небо клуб пара. Мы с Орловым забрались внутрь, погружаясь в тепло, упитанное запахом масла, угольной пыли и железа. Родной аромат. Запах работы.

Заняв место командира, я прильнул к смотровой щели. Впереди лежала залитая лунным светом дорога.

— Трогай.

Машина дернулась и поползла вперед, жадно перемалывая снег резиноидными протекторами.

Грохот двигателя внутри «Бурлака» безраздельно властвовал над пространством, отсекая любые звуки внешнего мира. Идущее от котла тепло действовало как наркоз, настойчиво предлагая отключиться, но поддаваться было рано — финишная прямая требовала ясности.

Напротив, ухмыляясь в усы, ерзал Орлов. Василия распирало. Он присутствовал при разговоре с Брюсом, видел, как решалась моя судьба, и теперь с трудом удерживал язык за зубами.

— Ну что, Василь, — я кивнул на спину водителя. — Говори уж.

Орлов крякнул, поправляя портупею.

— Слышь, Федор! — гаркнул он. — Ты хоть понимаешь, какой груз везешь?

Федька чуть повернул голову, не убирая рук с рычагов управления:

— Как какой? Петра Алексеича. И вас…

— Э-э, отставить, брат, — протянул Орлов, явно смакуя момент. — Петр Алексеич наш… всё. Приказал долго жить. Царствие ему небесное.

Машина вильнула — рука водителя дрогнула.

— Чего мелете? — огрызнулся Федька, косясь на меня через плечо. — Сейчас-то живой же сидит.

— Может, и сидит, — согласился Василий. — Однако по бумагам — чистый покойник. А перед тобой сейчас находится… — он выдержал паузу, достойную столичных подмостков, — … Его Сиятельство Граф Григорий Небылицын.

— Кто⁈ — глаза Федьки полезли на лоб.

— Граф Небылицын. Женевский. И барон Игнатовский.

Поручик перевел на меня взгляд, полный искреннего непонимания. По его лицу читалось: «Полковник явно перебрал на радостях, а мне теперь везти сумасшедшего».

— Полно шутить, вашбродь, — осторожно заметил он. — Не до смеху.

— Какие уж тут шутки, — Орлов развел руками. — Вот те крест. Государь указ подписал, печать приложил сургучную. Теперь наш генерал — иностранец, граф и вообще… персона!

Сдержаться он больше не мог и фыркнул в кулак:

— Небылицын! Ты вслушайся, Федька! Не-бы-ли-цын! Это ж надо такое удумать! Государь наш… Взял и человека в сказку перековал. Был Смирнов — стал быль. Ищи ветра в поле.