— Алешка, — голос его дрогнул. — Ты это… остынь. Какой к лешему Рим? Какой поход? Мы же только воздух в легкие набрали.

Широкая ладонь прошлась по лицу, безуспешно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

— Мир у нас. С французом подписали, в Реймсе. «Вечный», чтоб его. Договорились тракт строить, от Парижа до самого Петербурга. Чтобы купцы ездили, товары возили. Торговля — кровь государства, ее разгонять надо, а не кровь пускать.

Петр схватил со стола кубок, повертел в пальцах, но пить не стал — с стуком вернул на место.

— Казна полна? Слава богу. Только война — дырявый мешок. Сколько ни сыпь — дна не увидишь. Людей положим, золото спалим. И ради чего?

Взгляд царя наполнился тяжелой укоризной.

— Понимаю, обида в тебе говорит. За учителя, за обман. Но государь не эмоциями правит, а выгодой. Где выгода в том, чтобы в Италию лезть? Там горы, малярия и паписты.

Алексей, ожидавший именно такого отпора, даже не моргнул. Вместо того чтобы отступить, он шагнул к столу и, уперевшись кулаками в столешницу, навис над картой, хищно сверкая глазами.

— Тракт? До самого Парижа? — Палец царевича прочертил по бумаге невидимую магистраль. — Это хорошо, отец. Это великолепно. Только купцы — это жирок, а империи нужны мышцы. Дорога. По ней мы перебросим «Бурлаки», по ней пойдут обозы со «Шквалами». Прямо к австрийскому подбрюшью. Твой мир станет отличной ширмой для оперативного развертывания.

Петр нахмурился, чуя неладное:

— Мир нарушить хочешь?

— Зачем нарушать? — Алексей небрежно пожал плечами. — Мы будем охранять торговлю. От разбойников. От еретиков. Франция — наш бастион. Де Торси сидит на троне, пока мы его подпираем оружием. Сделает, что скажем. А заартачится — заменим.

Слушая его, я невольно восхищался: парень схватывал суть мгновенно. Детали договора его не волновали — он видел функционал.

— И турка подтянем, — добавил царевич, и в голосе зазвенел азарт крупного игрока. — Султан на Вену зуб точит. Пообещаем ему кусок Европы… или просто гарантии невмешательства на Балканах — он ударит с юга. Возьмем Габсбургов в клещи, и Рим упадет нам в руки как перезрелое яблоко.

Петр посмотрел на наследника как на буйного помешанного.

— Турка? Ты белены объелся? Мы только что у них Крым вырвали. Дикое Поле наше, они зубами скрежещут от досады.

— Именно, — кивнул Алексей. — Страх — самый надежный союзник. Предложим альянс против общего врага, против папистов. Побегут впереди телеги.

— Куда тебе турка⁈ — Ладонь Петра с грохотом опустилась на столешницу. — На карту глянь! Кусок откусили, а проглотить не можем! Крым пустой стоит, степь голая. Ни городов, ни дорог, ни людей — одни суслики да татары. Там города и крепости поднимать надо! Заселять, пахать, фортификации строить! А ты в Италию намылился! Подавишься!

Спор уперся в глухую стену. Петр, уставший от баталий, жаждал освоения ресурсов. Алексей, опьяненный возможностями, рвался к геополитическому доминированию.

В углу оживился Меншиков. Чуткий нос Светлейшего, настроенный на частоту «прибыль», уловил в перепалке запах больших денег. Война, безусловно, сжирает казну, зато грандиозная стройка эту казну перекачивает в нужные карманы. Подряды на войну Алексея, подряды на крымские города Петра, а сверху еще и трансъевропейский хайвей…

Глаза Александра Даниловича подернулись маслянистой поволокой. Страх перед царским гневом отступил — алчность всегда была лучшим анестетиком.

— А ведь… — начал он вкрадчиво, косясь на монарха. — А ведь есть в этом резон, мин херц.

Петр глянул на него исподлобья, как на предателя:

— И ты туда же, Алексашка? Крови захотел?

— Не крови, Государь, а пользы государственной! — Меншиков картинно развел руками. — Алексей Петрович дело говорит про дорогу. Золотая жила же! Лес на шпалы, камень на мощение, постоялые дворы… Работы — непочатый край! А Крым? Туда тоже материалы гнать надобно… Я уж молчу про сукно для армии, ежели в поход пойдем.

В его голове со скоростью арифмометра щелкали нули.

— И де Торси, — добавил он доверительным шепотом. — Денег он нам не должен, но обязан по гроб. Мы его на трон посадили — пусть отрабатывает. Беспошлинная торговля, мастера по договору… А мы под это дело…

Договаривать не пришлось. Фразу «свои карманы набьем» услышали все, даже если она не прозвучала вслух.

Петр тяжело вздохнул. Прозрачность фаворита его утомляла, но на спор сил не осталось.

— Не знаю, — буркнул он. — Риски запредельные. Растянем границу, тылы оголим. А ну как швед с англичанкой опять голову поднимет? Пока мы Рим будем брать, они Петербург в пепел превратят.

— Не превратят, — отрезал Алексей. — Я укрепил столицу на совесть. Мышь не проскочит. А дернутся — у нас есть «Дыхание Дьявола». Испепелим, не выходя из крепостей.

Ситуация зависла в мертвой точке. Аргументы иссякли. Отец и сын смотрели друг на друга через стол, словно два барана на узком мосту: один жаждал покоя и созидания, другой — славы и экспансии. Оба были правы. И оба фатально ошибались.

Требовался третий голос. Катализатор, способный сдвинуть реакцию в нужную сторону. Тот, чье мнение для них — закон, пусть они и боятся в этом признаться.

Стоя в тени, я анализировал расклад. Сейчас решалась судьба не просто похода, а всей моей стратегии. Отказ Петра затянет нас в болото обороны и экономической удавки. Согласие на «Крестовый поход» Алексея утопит нас в религиозном фанатизме.

Нужно вмешательство. Точечное. Хирургическое. Смещение акцентов.

Короткий кашель разорвал тишину. Негромкий, но отчетливый, как сигнал клаксона.

Головы синхронно повернулись ко мне. В глазах Петра читалась надежда (вдруг отговорю?), у Алексея — вызов (предашь или поддержишь?), у Меншикова — чистое любопытство.

Поправив сбившийся парик и одернув чужую ливрею, я шагнул из тени.

— Позвольте, — произнес я тихо.

Петр кивнул. Устало, но с интересом:

— Говори.

Набрав в грудь воздуха, я приготовился продать им войну, а как суровую инженерную необходимость.

— Алексей Петрович прав, — произнес я, удерживая взгляд царя. — В главном.

Брови Петра поползли на лоб. Привычный шаблон «миротворца» — того, кто строит заводы и гасит конфликты, — трещал по швам.

— Прав? — переспросил он с недоверием. — Ты? Поддерживаешь эту… авантюру?

Медленно повернув голову, Алексей уставился на меня. В его взгляде читалось искреннее изумление — поддержки от «слуги» он ждал в последнюю очередь.

— Я поддерживаю не авантюру, Петр Алексеевич. Я поддерживаю расчет.

Подойдя к столу, я бесцеремонно отодвинул царский кубок и разгладил ладонью карту Европы.

— Оставим «Крестовый поход» монахам, а месть за мою скромную персону — поэтам. Речь идет о выживании. О том, чтобы Петербург стоял веками, а не сгнил в болоте.

Мой палец жестко уткнулся в Вену, затем сместился к Лондону.

— Они не успокоятся. Никогда. Мы для них — кость в горле, наглые выскочки, варвары, посмевшие нарастить мускулы. Версаль они проглотили от испуга, однако у страха есть период полураспада. Он исчезает, оставляя после себя чистую, дистиллированную злобу.

Петр слушал, хмурясь. Он понимал правоту моих слов, но инерция мышления мешала признать очевидное.

— И что? — буркнул он. — Воевать со всем светом?

— Не со всем. Только с теми, кто мешает.

Проведя пальцем линию от Петербурга до Парижа, я продолжил:

— Отсиживаясь за стенами, мы обрекаем себя на медленную смерть от тысячи мелких укусов. Нас ждет торговая удавка: закрытые моря, эмбарго на медь и селитру. Купленные шведы и натравленные турки превратят наши границы в пылающий фронт. Наследник прав. Вместо развития мы будем бесконечно латать дыры и сжигать казну на бессмысленные стычки. Ни второго Версаля, Государь, ни дороги, ни Новой России мы не построим — система просто надорвется от перегрузок.

Подняв глаза на царя, я добавил личного:

— Я хочу строить, Петр Алексеевич. Хочу конструировать машины и возводить города. Но внешняя среда агрессивна. Они сожгут мои заводы, пусть и чужими руками.