Я не шутил. Алексей — мой главный проект, я уверен в этом. Лицо царя пошло багровыми пятнами. Рука метнулась к поясу, я приготовился к тому, что мой череп сейчас познает монаршую немилость. Думал — убьет. Раскроит голову, и дело с концом. Но он просто встал на месте, силясь протолкнуть воздух в легкие, и дрожащим пальцем указал на дверь.

— Вон! — рявкнул он. — Вон, пока я не забыл, что ты мне друг!

Вышвырнул. Не дав ответа, не оставив надежды. Как нашкодившего денщика. Правда Брюс позвал меня, когда Петр собрался в зал. Протокол все же, соблюдать надо.

Теперь, стоя в толпе разодетых придворных, я ждал развязки, как ждут падения топора палача.

Алексей обнаружился у подножия трона. Напряженный царевич походил на смертника за миг до залпа. Меловая бледность лица контрастировала с темным сукном, а пальцы, стискивающие эфес шпаги, побелели.

Поймав мой взгляд, он вложил в него столько отчаяния и немого вопроса, что сердце сбилось с ритма.

«Ну что? Смог? Убедил?».

Едва заметное, отрицательное покачивание головой.

«Нет. Я проиграл».

Свет в глазах царевича погас, будто задули свечу. На его месте занялся другой огонь — фанатичный блеск человека, которому нечего терять. Я знал этот взгляд слишком хорошо. Сейчас он выкинет фортель. Выйдет на середину, швырнет оружие под сапоги отцу и отречется. Прямо здесь, при послах. При всей Европе.

Это будет финал. Конец династии, конец Империи, конец всему проекту.

Я дернул головой, посылая ему яростный сигнал: «Стоять! Не смей! Жди!».

Но он уже не смотрел на меня. Его взгляд уперся в пустоту, проходя сквозь толпу и стены. Решение было принято.

Ощутимый толчок локтем под ребра вернул меня в реальность.

— Чего ты дергаешься, Григорий? — прошипел Меншиков. — Лица на тебе нет. Мин херц гневался? Слышно было, как орал.

— Гневался, — буркнул я. — Молись, Данилыч, чтобы сейчас небо на землю не упало.

— Да брось, — отмахнулся Светлейший, поправляя кружева с беспечностью ребенка. — Обойдется. Петр Алексеевич отходчив. Сейчас кубок осушит, подобреет. Гляди, какой праздник! Весь двор здесь!

Сияющий, как новый полтинник, он упивался вниманием дам. Он не видел того, что видел я. Не чувствовал, как звенит натянутый нерв в этом зале.

Резкий удар жезла церемониймейстера об пол прозвучал как пистолетный выстрел, разорвав гул голосов.

— Тишина! Его Величество желает говорить!

Музыка захлебнулась. Гости поворачивали головы к трону, стихло даже шуршание юбок.

Петр встал.

Он возвышался над толпой подобно утесу. Лицо его было темным. Он обвел зал взглядом, под этим взором люди невольно втягивали головы в плечи. Так смотрит грозный судья.

Он посмотрел на меня. Я видел в нем таран, идущий на штурм.

Началось. Сейчас он объявит о помолвке с Шарлоттой. Алексей взорвется. И все полетит в бездну.

Властный взгляд Государя утюжил лица придворных, превращая гордых дворян в кроликов перед удавом. Царь не говорил, он транслировал волю, прекрасно осознавая, что каждое слово уже завтра полетит с гонцами во все европейские столицы.

— Господа! — его бас заполнил пространство. — Мы собрались здесь не токмо вино пить да викторию праздновать. Мы собрались, дабы воздать должное.

Выдержав театральную паузу, он обвел зал глазами.

— Война в Европе показала, кто есть кто. Где друг, где враг, а где — так, тень бесплотная. Мы потеряли лучших. Мой друг, генерал Смирнов, живот положил за честь короны.

Зал притих, послушно склонив головы в траурном поклоне.

— Но дело Смирновых не прервалось, — продолжил Петр, резко меняя тональность. — И дело его живет. Сегодня я хочу представить вам человека, перехватившего знамя из рук героя.

Рука, тяжелая от перстней, указала на меня.

— Граф Григорий Небылицын! Подойди!

Тело среагировало на автомате. Ноги сами вынесли меня вперед сквозь расступившуюся толпу, пока спина ощущала перекрестный огонь сотен взглядов — любопытных, завистливых, оценивающих. «Кто таков?», «Откуда выискался?».

— Сей муж, — гремел царский голос, вбивая сваи моей новой биографии, — дальний сродник покойного генерала. Жил в чужих краях, науки постигал в Женеве, но, прознав о беде, пришел на помощь. Именно его знания помогли нам устоять под стенами Парижа. Он был там.

Легенда ложилась гладко. Хотя мог бы и сообщить, что сделал меня «родней» самого себя. Двор внимал. «Богатый родственник», «женевский граф», «тайный советник». Никто не посмеет усомниться в словах Императора, пока тот на троне.

Подойдя к ступеням, я склонил голову.

— В знак признательности и памяти о друге, — провозгласил Петр, — жалую тебе, граф, баронство, а Игнатовское дарю в вечное и потомственное владение. С землями, лесами и людьми. Владей по праву.

Зал взорвался аплодисментами. Крики «Виват!», звон бокалов. Приняв грамоту, я коснулся губами перстня.

— Благодарю, Ваше Величество, — буркнул я.

Баронство, земли, титулы — все это сейчас стоило не больше фальшивой позолоты на театральном реквизите. Вся эта мишура не имела значения, пока я ждал главного — приговора Алексею.

Жестом оборвав овации, Петр мгновенно сменил маску. Улыбка исчезла.

— А теперь, — металл в голосе зазвенел отчетливее, — о главном. О Наследнике. О будущем династии.

Он развернулся к сыну всем корпусом.

— Алексей! Подойди!

Царевич выполнил приказ, двигаясь словно во сне, на негнущихся ногах. Лицо — застывшая маска, взгляд направлен в никуда. Рука по-прежнему покоилась на эфесе, и я видел, как подрагивают пальцы.

Я напрягся. Он мог достать оружие и бросить его к ногам. Я буквально видел этот жест. Алексей замер перед отцом. Двое Романовых скрестились взглядами.

— Сын мой, — начал Петр. — Пришло время. Ты вырос. Доказал, что можешь держать власть. Но власть — это долг перед родом. Перед страной.

Он набрал воздуха в грудь, как перед нырком.

— Я принял решение. О твоей судьбе. О твоем браке.

Алексей дернулся, будто его ожгло хлыстом. Пальцы сильнее впились в эфес, губы побелели. Он был готов. Готов сказать «Нет». Готов запустить цепную реакцию уничтожения.

— Я решил женить тебя, Алексей, — продолжал Петр, сверля его взглядом. — Пора. Династия требует продолжения. Кровь требует обновления.

Я прикрыл глаза. Финиш. Сейчас конструкция рухнет.

— Ишь, как взвился! — вдруг хохотнул царь, ломая разговор. — Глядите, православные! Испугался! Не хочет хомут надевать! Свободу любит!

Зал, уловив смену вектора, облегченно рассмеялся. Напряжение чуть спало. Люди заулыбались, пошел шепоток: «Молодо-зелено», «Боится баб», «Ничего, стерпится».

Но для нас с Алексеем смех звучал как противный скрежет.

Царевич стоял, сцепив зубы, желваки ходили ходуном. Он не понимал шутки. Для него это была пытка высокого напряжения. Отец издевался. Публично. Унижал перед всем двором, перед иностранными послами, ломая волю и показывая, кто здесь главный.

Шаг вперед. Я едва сдержал крик: «Хватит! Не мучай его! Скажи уже!». Готов был умолять, лишь бы остановить это. Плевать было на все. Я видел, что Алексей на грани. Еще секунда — и начнется буря.

Но Петр остановил меня одним взглядом, пригвоздившим ботинки к паркету. В глазах читалось четкое предупреждение: «Стоять».

— Ну что ж, — произнес царь, отсмеявшись. — Раз так… Надобно укротить твой нрав.

Он начал сканировать толпу, словно выискивая жертву. Взгляд скользнул по рядам нарядных дам, по дочерям бояр и князей. И остановился.

— Позовите мне… — театральная пауза, — … Изабеллу де ла Серда!

По залу пронесся шелест. Имя было известно, но его появление в этом уравнении не укладывалось ни в какие рамки. Изабелла? Дочь изгнанника? Католичка? Приживалка в доме «покойного» генерала?

Я начал просчитывать варианты, но все они вели к катастрофе. Зачем? Публичная порка? Ссылка? Монастырь? Это было бы вполне в духе Петра — сломать хребет гордыне, перемолоть ее в труху на глазах у зрителей. Демонстрация абсолютной власти: «Вот твоя любовь, и я сделаю с ней, что захочу. А ты будешь смотреть». Жестокий урок послушания.