Пусть пишет. Ему невдомек, что за этой «интуицией» стоит сухой расчет, набросанный угольком на коленке, и формулы, которых в его времени просто не существует.

На вечернем привале сияющий Меншиков подлетел к Петру:

— Видал, мин херц? Как по маслу идем! Моя идея-то, с поездом! Говорил же, прорвемся!

Петр, раскуривая трубку от поданного денщиком уголька, усмехнулся. Дым окутал его лицо, скрывая выражение глаз.

— Твоя, Алексашка, твоя. Голова ты у нас. — Царь выпустил струю дыма и скосил взгляд в мою сторону — я как раз возился с упряжью, сливаясь с пейзажем. — Только сдается мне, Данилыч, голова эта порой на чужой шее сидит. Смотри, чтоб не натерло. А то мозоль будет.

Я хмыкнул в воротник, не прерывая работы. Царь не слепой. Но пока схема работает и приносит победу, он готов соблюдать правила игры. Даже если эти правила пишет его собственный «мертвый» генерал.

Впереди ждал Смоленск. И настоящий Мороз, который пока лишь разминался. Битву со снегом мы выиграли, но война с зимой только начиналась.

К концу января счет дням потерялся. Время свернулось в бесконечную белую ленту. Мы вторглись на территорию, где людям не было места, — в вотчину абсолютного нуля.

Водка во фляге загустела, превратившись в маслянистый сироп. Верный признак: температура рухнула за минус тридцать. Плотный, вязкий воздух не входил в легкие, а вливался ледяной кислотой. Дышать приходилось через шарф, иначе горло перехватывало спазмом до кровавого кашля.

Окружающий мир начал распадаться. Грунт, не выдерживая внутреннего напряжения, лопался с грохотом гаубичного выстрела — знаменитый «треск земли». Черные змеи трещин рвали дорогу прямо перед капотом, пугая лошадей. Лес отвечал канонадой: промерзшие до сердцевины стволы взрывались изнутри, осыпая ночной лагерь ледяной шрапнелью.

Но страшнее всего вел себя металл. Основа нашей силы предала нас. При таких температурах сталь проходила порог хладноломкости, превращаясь в дешевое стекло. Топоры крошились о березу, штыки при ударе о приклад разлетались хрустальными брызгами.

Мы пробивались через лес под Смоленском, когда физика нанесла удар. Головной «Бурлак», наш ледокол, наскочил на скрытый под настом пень. Летом машина просто перевалилась бы через препятствие, даже не качнувшись. Сейчас же раздался звонкий, стеклянный хруст, от которого заныли зубы.

Тягач клюнул носом и замер, заваливаясь на левый борт. Весь состав, лязгнув сцепками, встал как вкопанный.

— Ось! — заорал механик, вываливаясь из кабины в сугроб. — Ведущая лопнула!

Подбежав к машине вместе с Нартовым и Меншиковым, я оценил масштаб катастрофы. Массивная стальная болванка диаметром в руку сломалась пополам, как сухая ветка. Срез был идеально зернистым, сияющим на солнце миллионами граней. Хладноломкость.

— Приехали, — Нартов сорвал ушанку и тут же натянул обратно — мороз мгновенно прихватил уши. — Запасной нет. Ковать нельзя — металл не прогреть, остынет. Да и рассыплется под молотом.

Меншиков побелел.

— Бросать? «Бурлака» бросать?

— Придется, — механик отвернулся, не в силах смотреть на искалеченную технику. — Отцепим, столкнем в сторону. Остальные потянут, но темп потеряем. А если еще одна ось полетит — встанем намертво. И замерзнем тут к чертовой матери.

Я смотрел на зернистый срез металла. Сбросить машину — значит потерять тягу и отвал. Потерять скорость. Топливо на исходе, каждый час простоя приближает конец.

Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сварка? Нет электродов, нет генератора. Термитная смесь? Алюминиевую пудру в этом веке не найти. Клепка? Не выдержит нагрузки на кручение. Выход должен быть.

Спасение нашлось в куче лома, сваленной в углу ремонтного фургона. Обрезки труб, ржавые ступицы, какие-то кольца.

— Барин! — я дернул Нартова за рукав, старательно изображая панику. — Андрей Константинович! Беда!

Механик отмахнулся, не глядя:

— Пшел вон, Гришка! Не до тебя. Иди дров наколи.

— Да послушай ты! — пришлось повысить голос, рискуя выйти из образа. — Дед мой, кузнец, царствие небесное, так колеса чинил. На горячую!

Нартов замер. Медленно повернулся, сведя брови к переносице:

— Чего несешь? Какую горячую?

— Ну, шину когда на колесо натягивают… Греют докрасна, она и пухнет. А как натянут да водой окатят — она жмется и держит намертво. Без гвоздей, клещами!

— Бандаж… — взгляд Нартова расфокусировался. — Посадка с натягом…

— Во-во! — я закивал, шмыгая носом для убедительности. — Ежели трубу найти толстую? Нагреть ее в топке у соседа добела. А ось сломанную свести стык в стык… И трубу эту горячую сверху напялить! Она остынет, сожмется — хрен чем отдерешь. Крепче сварки будет!

В глазах механика скепсис боролся с отчаянием. Он перевел взгляд с оси на дымящую трубу соседнего тягача.

— Диаметр… — пробормотал он, уже переключившись в режим инженера. — Нужна втулка с меньшим внутренним диаметром. При нагреве — расширение, посадка, затем усадка…

Он схватил меня за плечи, встряхнул:

— Тащи! Все железо тащи сюда! Ищем втулку! Живо, пока не околели!

Мы перерыли фургон, обдирая пальцы о ледяные заусенцы. Кожа примерзала к металлу, оставаясь на деталях лоскутами, но боли не было — адреналин грел лучше спирта. Большая часть хлама не годилась: тонкое, кривое или чугун, который лопнет при остывании.

На дне ящике отыскался клад — кованая муфта от старой пушки, часть казенника. Толстая, вязкая сталь. Внутренний диаметр чуть меньше оси. Идеально.

— В топку! — рявкнул Нартов.

Муфта полетела в ревущее чрево соседнего «Бурлака». Кочегары, поняв задачу, заработали мехами, раздувая пламя до гула.

Пока грелась деталь, мы готовили «пациента». Домкратов нет, поднимали вагами. Подставив чурбаки, свели обломки оси. Напильниками зачистили стык, сняли фаски. Руки немели, инструмент выпадал, но работали молча и зло.

— Готово! — крикнул кочегар. — Белая уже!

— Клещи! — гаркнул Нартов. — Большие!

Он схватил инструмент, но руки ходили ходуном от переохлаждения и напряжения. Удержать тяжелую болванку ровно он не мог.

— Дай сюда, барин, — я мягко, но жестко забрал клещи. — Сподручнее мне. Я привычный, деду помогал.

Нырнув в топку, я ухватил раскаленную муфту. Жар опалил лицо. В клещах сиял кусок белого солнца.

— Расступись! — заорал я, неся этот сгусток тепла к сломанной оси.

Металл на таком морозе терял градус мгновенно. Замешкаешься, передержишь — втулка остынет и встанет на полпути. Срезать ее будет нечем. Конец машине.

Я подбежал к оси. Нартов махал руками, корректируя:

— Давай! Насаживай! Ровнее!

Прицелился. Сделал вид, что поскользнулся, чертыхнулся: «Мать твою за ногу!», сбивая пафос момента и маскируя точность движений. Руки сработали на автомате. Раскаленная муфта скользнула на место разлома, как по маслу. Воздух наполнился резким запахом паленой смазки и озоном.

— Стыкуй! — крикнул я, отбрасывая клещи.

Нартов с механиками ударили кувалдами по колесу, сгоняя обломки оси внутрь втулки. Звон, скрежет… Встала. Муфта перекрыла излом, обняв оба конца.

Началось остывание. Металл темнел, проходя спектр от белого к вишневому, затем к серому. Остывая, сталь выбирала микроскопические зазоры, сжимаясь с усилием гидравлического пресса. Треск стоял такой, будто ломались кости. Термическая усадка — сила, с которой не поспорит ни одна сварка.

— Снега! — скомандовал Нартов. — Остужай!

Узел забросали снегом. Взрыв пара скрыл нас плотным облаком. Когда туман рассеялся, на оси сидел монолит. Втулка стала с валом единым целым.

— Убирай!

Машина осела. Колесо коснулось земли, хрустнув настом. Ось держала.

Нартов повернулся ко мне, размазывая по лицу грязь с потом. Смотрел он странно. Не как на денщика.

— Ловко ты, Гришка, — тихо произнес он. — И момент поймал идеально. Где ж ты так наблатыкался?

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу. Я переиграл. Мышечную память не спрячешь за тулупом.