— Так я ж говорю, у деда, — я снова включил «валенка», старательно вытирая руки о штаны. — Он меня вожжами драл, ежели я железо передержу. Вот и вбилось. А клещи… тяжелые, зараза. Чуть не уронил со страху.

Для верности я скорчил рожу попроще и почесал затылок:

— А теперича, барин, может, чарку поднесете? За труды? А то нутро стынет.

Нартов покачал головой. Подозрение в глазах погасло, сменившись свинцовой усталостью. Сил строить конспирологические теории у него не осталось. Машина на ходу — остальное неважно.

— Нальют, — буркнул он. — Иди к обознику, скажи — я велел.

Через час колонна возобновила движение. Снова трясясь на крыше фургона, я смотрел на белую пустыню. Мы отвоевали у зимы еще один день. Но мороз крепчал, а небо наливалось тяжелой, беззвездной чернотой.

Я разглядывал свои руки — сбитые костяшки, въевшаяся в поры сажа. Эти руки помнили слишком много. Опасно. Чем больше я помогаю, тем тоньше лед моей легенды. Дюпре уже косится, Нартов удивляется. Еще одна такая «случайность» — и меня раскроют.

Впереди лес. Там нас ждет не только холод, но и волки. И моя кузнечная смекалка там не спасет. Понадобится аргумент повесомее раскаленного железа.

Новгородские леса встретили нас воем. Звук висел в воздухе плотной акустической завесой, пробиваясь сквозь гул двигателей и лязг сцепок. Вой шел отовсюду: с фронта, с тыла, с флангов. Никакой охотничьей романтики — это был сигнал голода.

Великий Мороз зачистил территорию. Зайцы, кабаны, лоси — кормовая база либо вымерзла, либо мигрировала. Остались только вершины пищевой цепи. И мы. Огромный, пахнущий органикой и теплом караван. Для местного зверья мы были не армией, а тысячами килокалорий, ползущими по ледяной тарелке.

На закате появились первые тени. Серые, поджарые силуэты скользили меж деревьев параллельным курсом. Десятки. Сотни. Маскироваться они перестали. Голод отключил инстинкт самосохранения, выжег страх перед металлом и огнем.

— Дрянь дело, — пробормотал Орлов, пытаясь загнать пулю в ствол. Задубевшие пальцы не слушались, шомпол плясал в руках. — Борзые. Глаза стеклянные, дурные.

Колонна уплотнилась. «Бурлаки» ревели на предельных оборотах, но темп падал. Снег изменил структуру: стал глубоким, рыхлым, как сухой песок. Сани скребли днищами по насту, добавляя к гулу моторов противный визг трения.

Атака началась без прелюдий. Лес просто выплюнул серую массу на дорогу.

— К бою! — команда ротного захлебнулась в многоголосом рычании.

Волки работали грамотно, как штурмовая пехота — волнами. Первый вал ударил в центр, в самое мягкое место — по лошадям обоза и лазарета. Животные, чуя смерть, рвали упряжь, опрокидывая сани и ломая оглобли.

Гвардия дала залп, но вместо винтовочного грохота раздался жалкий разнобойный треск. Физика снова подвела: оружейное масло на сорокаградусном морозе превратилось в густой клей, замедляя ход курков. Кремни били по огниву вяло, высекая холодные, умирающие искры. Редкие выстрелы звучали как плевки — промерзший порох горел медленно, не создавая нужного давления газов. Пули шлепались в сугробы, не долетая до цели.

— Штыки! — гаркнул Орлов, бросая бесполезный пистолет. — В рукопашную!

Началась мясорубка. Солдаты работали штыками и прикладами, рубили тесаками. Волки прыгали на грудь, метили в горло, рвали сухожилия. Крупный самец повис на шее коренной лошади, вскрывая артерию — на белое хлестнула черная дымящаяся жижа. Другой, обезумев от шума, грыз стальной трак «Бурлака», кроша клыки о металл в попытке остановить источник звука.

Они были везде. На крышах фургонов, на броне тягачей. Из пастей летела пена, мгновенно замерзая в ледяную корку. На нас обрушилась саранча — зубастая, мохнатая, сжигаемая метаболизмом умирающего организма.

Я находился в замыкающем звене. Наш фургон с архивом и картами болтался в хвосте, на прицепе у седьмого «Бурлака».

— Отбивайся! — крикнул я вознице, перехватывая черенок лопаты поудобнее.

С крыши соседних саней метнулось серое тело. Кинетическая энергия удара сбила бы меня с ног, но я успел встретить зверя в полете. Черенок хрустнул, врезавшись в морду. Волк отлетел, взвизгнув, но тут же сгруппировался для нового броска. Регенерация и адреналин у них сейчас зашкаливали.

Мы пятились. Охрана увязла в центре, хвост колонны остался голым. А сзади, по пробитой нами колее, как по желобу бобслея, накатывала основная масса стаи. Серая, живая река. Биомасса.

— Сожрут! — возница бросил вожжи, карабкаясь на крышу фургона. — Всех сожрут!

Замыкающий «Бурлак» пыхтел, толкая состав, но его усилий не хватало. Кочегар, высунувшись из люка по пояс, палил в воздух из пистолета. Бесполезно. Звук выстрела тонул в рычании, а пуля в небо не могла остановить голод. Нужен был аргумент весомее. Термический.

Огонь не помогает, свинец не работает. Что в активе? Энергия. Две тонны воды под давлением в восемь атмосфер. Перегретый пар — оружие массового поражения, если знать, как применить.

Бросив лопату, я полез на броню замыкающего тягача.

— Куда⁈ — заорал кочегар. — Сдурел⁈

— Пшел вон! — я пнул его сапогом в плечо, загоняя обратно в люк. — Жить хочешь — не мешай!

Я пробрался к корме. Внизу — узел нижней продувки котла, краны для сброса шлама. Открывать их на ходу под давлением — техническое самоубийство, но выбора не было.

Предохранительный клапан уже работал на пределе: рычаг с грузом подпрыгивал, стравливая излишки со свистом. Схватил валявшийся на броне лом и с размаху вогнал его в скобу, намертво блокируя рычаг. Сброс закрыт.

— Ты что творишь⁈ — взвыл кочегар, высунувшись по пояс. — Рванет же!

— Поддай жару! — рявкнул я, перекрикивая вой стаи. — Закрой поддувало, сифон на полную! Гони давление!

Стрелка манометра дернулась и поползла в запретный красный сектор. Клепаные швы котла затрещали, металл начал вибрировать от перегрузки. Система превращалась в бомбу.

Сзади, по колее, накатывала серая масса. Десять метров. Видно оскаленные пасти и мутные от голода глаза. Стена мяса.

Давление критическое. Пора.

— Ложись! — крикнул я кочегару.

Перегнувшись через борт, я дотянулся до маховика продувки. Металл обжигал даже через толстую кожу рукавицы.

— Давай, сука!

Навалился всем весом. Прикипевший вентиль скрипнул и подался. Я рванул его на себя до упора, открывая магистраль полностью.

Удар.

Звук разрыва паропровода перекрыл все. Из заднего патрубка, направленного в колею, вырвалась струя.

Физика убивает надежнее пули. Вода, нагретая до ста семидесяти градусов, вырываясь в атмосферу, мгновенно вскипала, увеличиваясь в объеме в полторы тысячи раз. Происходил объемный взрыв.

Белый, ревущий конус накрыл авангард стаи.

Воя не было. Звуковые связки сварились раньше, чем мозг успел обработать сигнал боли. Волки, попавшие в эпицентр, погибли мгновенно — термический ожог легких и тотальная денатурация белка. Те, кто шел вторым эшелоном, вдохнули перегретый туман. Они падали, раздирая когтями глотки, пытаясь выкашлять сожженные бронхи.

Остальная стая врезалась в эту стену белой смерти и встала. Огонь им был знаком, но это… Невидимая сила, убивающая дыханием. Биологический инстинкт дал сбой.

Началась цепная реакция паники. Задние ряды давили передних, в узком коридоре колеи образовалась свалка. Волки грызли друг друга, пытаясь развернуться и уйти от шипящего кошмара.

Я держал вентиль открытым, пока вибрация корпуса не стала угрожающей. Плотное облако скрыло тыл надежнее дымовой завесы.

— Закрывай! — кочегар дергал меня за штанину. — Вода уйдет, топку оголим! Прогорим!

С трудом закрутил маховик обратно. Руки тряслись от перенапряжения. Рукав тулупа дымился — пар лизнул войлок, но кожу не достал.

Облако медленно оседало инеем на ветках. Когда видимость восстановилась, колея была пуста от живых. Только серые холмики туш. Стая растворилась в лесу. Условный рефлекс выработан: здесь еда кусается больно.