— Держи, гаденыш! — рев совпал с замахом.

Уход в сторону спас мою черепную коробку. Тяжелый снаряд, со свистом прорезав воздух в дюйме от уха, с артиллерийским грохотом врезался в центральную опору шатра, выбив фонтан щепы.

— Ах ты, вертлявый! А ну стой смирно, ирод!

Второй ботфорт отправился следом. Снова уклонение, и снаряд ухнул куда-то в нагромождение ящиков. Оставшись в одних толстых шерстяных чулках, Петр, тяжело дыша, рухнул на единственный уцелевший стул.

— Все, — выдохнул он, утирая пот со лба рукавом. — Уморил. Нет на тебя сил. Да и сапоги жалко. Новые.

Я присел на ящик. Уперев руки в колени, я жадно глотал воздух. Сердце билось где-то в районе кадыка. Адреналиновый шторм утихал.

— Ладно, — рукав царской рубахи прошелся по мокрому лбу.

Развалившись на стуле, Петр выглядел комично-домашним в одних шерстяных чулках.

— У тебя пара минут, пока я перевожу дух. Говори. Но учти, — тяжелый взгляд пригвоздил меня к месту, — соврешь хоть на полслова…

Договаривать не потребовалось. В его глазах читалось, что лимит доверия исчерпан, следующего шанса не будет.

— А потом… — тяжелый вздох сотряс мощную грудь. — Потом я тебя все равно выпорю. Розгами. По уставу. Для профилактики, чтоб неповадно было самодержца в дураках оставлять.

Он резко повернул голову к входу, где, судя по всему, грел уши любопытный Орлов.

— Василь!

Полог отлетел в сторону, являя миру физиономию моего верного полковника.

— Метнись-ка в рощу, — распорядился государь. — Наломай розог. Да не жалей, выбирай потолще и покрепче. Чтоб с запасом.

Во взгляде Орлова читался сложный коктейль: сочувствие, тревога за мою шкуру и с трудом подавляемое веселье. Шоу ему явно нравилось. Засранец!

Поймав мой обреченный кивок — валяй, не спорить же из-за мелочей, — Василь спрятал ухмылку и растворился в сумерках.

В шатре зависло хрупкое перемирие. Я старался не делать резких движений. Петр сидел напротив, сверля меня тяжелым взглядом. Он ждал. Мои часы остались плавиться на трупе двойника, но в ушах навязчиво тикал невидимый таймер обратного отсчета.

— Государь, — голос пришлось контролировать, чтобы предательски не дрогнул. — Мои действия — не предательство. Это было спасение.

Молчание. Желваки на его скулах ходили ходуном, но он слушал.

— Дворец был ловушкой. Капитан Д’Эссо, это тот парламентер, — наживкой. А Тронный зал… — воспоминание даже сейчас заставило содрогнуться. — Там бойня, Государь.

— Бойня? — эхом отозвался он.

— Дофин. Вся верхушка. Де Ноай, Шамильяр. Весь совет пустили под нож. Не в бою — их резали, как скот. Профессионально, от уха до уха. С вывороченными внутренностями. Показательно.

Петр дрогнул. Гнев сменился изумлением. Передо мной сидел уже не оскорбленный друг, а император, обрабатывающий тяжелые разведданные.

— Грандиозная провокация, — продолжал я, фиксируя его внимание. — Подстава. Они вырезали своих, чтобы повесить всех собак на нас. Если бы ты отдал приказ о штурме, если бы наши гренадеры ворвались внутрь и обнаружили эту кровавую баню…

— Нас объявили бы цареубийцами, — закончил он. Процессор в его голове уже просчитал варианты. — И вся Франция встала бы на дыбы.

— Именно. Нас бы затравили, как бешеных псов. Требовалась тотальная зачистка. Уничтожить улики, сжечь декорации, чтобы никто и никогда не восстановил картину событий. Пожар в Версале — мое решение.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он махнул головой — факт принят. Он поступил бы так же.

— Однако пепелища было недостаточно. Им требовался козел отпущения, сакральная жертва, чтобы объявить о победе и успокоиться. Кандидатура напрашивалась сама собой. Моя «смерть» решала бы все проблемы разом. Она удовлетворяла их жажду мести, а тебя, Государь, превращала из покровителя «чернокнижника» в скорбящего мстителя, развязывая руки. К тому же… — я сделал паузу, — это делало легенду о пожаре идеальной. Кто поверит, что я поджег себя сам?

Он поднял глаза. Гнев испарился, он был задумчив.

— Почему не сказал? — тихий вопрос. — Мне. Почему?

— А каков твой прогноз? — я выдержал его взгляд. — Ты бы поверил? Или решил, что я струсил? А если бы поверил… смог бы сыграть? Изобразить горе достоверно, зная, что я жив?

Ответа не последовало. Мы оба знали правду: лицедей из Петра никудышный.

— Твоя скорбь, — я добивал его аргументами, — была настоящей. Я на это не рассчитывал, — тут я чуть не покраснел даже, — но тот рев, который слышал весь лагерь, твоя попытка броситься в огонь — это стало явным подтверждением того, что все взаправду. Никто в мире теперь не усомнится в смерти генерала Смирнова. Твое горе легитимизировало мой труп. Прости, Государь. Я не хотел так, но получилось лучше, чем планировалось.

Тишина. Он смотрел на меня, и прочесть выражение этого лица было невозможно.

Полог шатра взлетел, впуская Орлова. В руках полковника красовался внушительный пучок свежесрезанных прутьев. Молча подойдя, он протянул «инструмент» царю.

Пётр взял розги механически, на автомате. Повертел гибкие прутья в руках, словно забыв об их назначении, но взгляд его оставался прикованным ко мне.

— И кому все это было выгодно, Петруха? — спросил он. В голосе явное любопытство. — Кто этот кукловод?

Вопрос Петра требовал немедленного ответа. Я набрал воздуха, собираясь изложить гипотезу об английском следе, однако озвучить ее не успел. Полог шатра взметнулся, пропуская Ушакова.

Он застыл на пороге, сканируя мизансцену немигающим взглядом: царь с пучком лозы, «воскресший» генерал и мрачный Орлов на карауле. Ни один мускул на лице главного дознавателя не дрогнул. Удивление? Эта эмоция в его базовую комплектацию не входила. Он просто принял новые вводные, позволив только тени кривой усмешки коснуться губ.

— Государь, — голос Ушакова, лишенный каких-либо эмоций. — Прибыл гонец от де Торси. В лагере французов посланник Папы Римского. Крестовый поход официально завершен.

Доклад Ушакова стал последним, недостающим фрагментом. Мой план — безумная, циничная комбинация — сработал. Эффективность: сто процентов. Ликвидация «главного еретика» позволила Ватикану сдать назад, сохранив лицо и дипломатический политес.

Петр медленно, мучительно медленно перевел взгляд с Ушакова на меня. Пучок розог в его руке все еще подрагивал. Царь начал подниматься, распрямляясь во весь свой гигантский рост. Инстинкты сработали быстрее разума: я вскочил следом, готовясь к худшему. Рефлексы, чтоб их…

В памяти непрошеной вспышкой возникло воспоминание детства. Отцу сообщили, как меня видели за гаражами, раскуривающим сигарету. Самое обидное, что когда я шел домой, то знал о том, что отцу донесли. Этот промежуток времени был ужасным для подростковой психики — ожидание бури. Ремня я отхватил тогда знатно. В первый и последний раз.

Сейчас происходило то же самое. Государь смотрел то на гибкие ивовые прутья, то на меня, взвешивая на невидимых весах мою ложь, цинизм и свое горе. Лицо его оставалось непроницаемым гранитом. А я ожидал.

И вдруг гранит дал трещину. Уголки губ поползли вверх, суровая маска самодержца осыпалась, обнажая мальчишескую усмешку.

— Ай да сукин сын… — пробормотал он, качая головой.

Небрежным жестом он швырнул розги в угол. Прутья ударились о кованый сундук.

— Всех надул. И врагов, и друзей, и царя своего. А ну, иди сюда, змей!

Шаг навстречу и распахнутые объятия.

Огромные ручищи сгребли меня в охапку, напоминая работу гидравлического пресса. Ребра жалобно хрустнули, протестуя против такой нагрузки, кислород оказался перекрыт. Тяжелая ладонь начала охаживать мою спину с медвежьей «нежностью»: каждый удар, выбивая остатки воздуха, резонировал в голове набатом. Мелькнула крамольная мысль: порка розгами, возможно, принесла бы меньше физических страданий и закончилась бы быстрее.

— Живой… — выдохнул он мне в ухо, сотрясаясь от сдерживаемого хохота. — Живой, ирод.

Наконец хватка ослабла. Отстранив меня, но продолжая держать за плечи, Петр сиял. Скорбь и тяжесть последних дней слетели с него, сбросив с монарших плеч добрый десяток лет.