— Смирнов… Гад ты эдакий… — низкий рокот, напоминающий урчание медведя, сунувшего нос в осиное гнездо, заполнил палатку.

Вместо того чтобы броситься в атаку, он зашел внутрь и прищурился. Медленно, с пугающей методичностью, Петр начал закатывать рукава забрызганной грязью рубахи. Гвардейские байки не врали: жест верный, прелюдия к экзекуции.

Отодвинув ногой табурет, я поднялся. Сердце ухнуло куда-то в район немилосердно жмущих сапог. Допроса не будет. Будет мордобой, причем, вероятно, ногами. Уж я-то знаю на что способен Петр в гневе — начитался еще в той жизни.

Приближение царя заставило меня попятиться. Скользнув взглядом по моему лицу, он вдруг нахмурился, а в глазах мелькнуло искреннее недоумение.

— Ты… — он вглядывался в мои черты. — Ты усы-то зачем сбрил, дурик?

Вопрос прозвучал настолько абсурдно, что я аж дар речи потерял. Человек стоит в секунде от убийства, но его волнует моя растительность?

— Я, значит, тут по тебе слезы лью! — сменив тему, он наступал, заставляя меня пятиться. — Ночей не сплю, думаю, как твое тело из пепла выгрести да в Россию отвезти по-христиански! Армию на уши поставил! Памятник тебе, ироду, ставить хотел! Мраморный! В полный рост, с циркулем и ядром! Мысленно место на петербурхской площади присмотрел! Теперь что, все зря⁈

— Государь, погоди! — выставив перед собой руки, я описывал круги вокруг развороченного стола. — Дай пять минут! Объяснюсь! Это тактический ход!

— Тактический⁈ — взревел он, пытаясь достать меня через столешницу и сгребая в кучу драгоценные чертежи. — Я тебе сейчас такую тактику преподам — неделю сидеть не сможешь! Как сидорову козу отхожу! Здесь! На глазах у всего полка!

Лавируя между походной мебелью, я пытался сохранить дистанцию, однако в тесных французских сапогах много не набегаешь. Против разъяренного гиганта шансы стремились к нулю.

— Государь, суровая необходимость! Военная хитрость! Исключительно для пользы дела!

— Хитрость⁈ — огромная ладонь сгребла с ящика недописанный чертеж «Горыныча». Скомканный бумажный ком, пущенный, словно пушечное ядро, больно ударил меня по носу. — Обмануть своего царя — хитрость⁈ Заставить меня сопли размазывать — хитрость⁈ Предать — хитрость⁈

Он обогнул препятствие, и пространство для маневра исчезло. Рванув в сторону, я зацепил кувшин, и вода окатила мою штанину.

— Спасал он! — Пётр попытался срезать угол, но споткнулся о брошенный табурет. Грохот падения, грязная брань, и вот уже стол с остатками чертежей летит на пол вместе с самодержцем. — Я посмотрю, как ты спасешься от моего ремня! Душу вытрясу!

Полог шатра резко откинулся. Внутрь просунулась голова Меншикова.

— Мин херц, там…

Речь оборвалась. Бегающие глаза Светлейшего сфокусировались на мизансцене, и лицо исказил ужас. Причиной стал не сам факт моего воскрешения, а убийственная комбинация: живой «мертвец» в одной комнате с разъяренным царем, явно не посвященным в детали заговора.

В голове Александра Даниловича пронесся ураган. Оценка диспозиции заняла доли секунды: дело пахнет керосином, требуется немедленная активация протокола по спасению собственной шкуры. Физиономия мгновенно преобразилась, изобразив театральное, достойное лучших подмостков изумление.

Взгляд Меншикова скользнул по и опустился ниже, к барахтающемуся в бумажной каше повелителю. Челюсть Светлейшего плавно поехала вниз. Он захлопал ресницами и даже ущипнул себя за мясистую щеку для пущей убедительности.

— Свят, свят, свят… — громкий шепот предназначался для царских ушей, а рука сама взлетела для крестного знамения. Истово перекрестившись, он уставился на меня как на выходца из преисподней. — Чур меня… Генерал⁈ Воскрес⁈

Пока Петр выбирался из завала, Меншиков едва заметно подмигнул мне. Дескать, держись, брат, подыгрывай, прорвемся.

Вот же ушлый проныра. Какой талант пропадает! Ему бы не полками ворочать, а на сцене блистать — озолотился бы.

Воспользовавшись замешательством Государя, тоже ошарашенно уставившегося на фаворита, я метнулся в дальний угол. Орлов у входа уже сдался: согнувшись пополам и уперевшись руками в колени, он трясся в беззвучном хохоте, издавая лишь сдавленные булькающие звуки.

— И ты здесь, Алексашка⁈ — рыкнул Пётр, восставая из руин мебели. Лицо его налилось багровым гневом. — Отлично! Не стой столбом! Будешь держать, пока я этому самозванцу бока мну!

Сюрреализм происходящего — окаменевший Меншиков, ржущий Орлов — сыграл со мной злую шутку. Доли секунды, потраченной на созерцание этой картины, хватило. Совершив рывок, противоречащий законам физики для тела таких габаритов, Пётр перехватил меня.

Воротник сдавило словно стальными тисками. Земля ушла из-под ног, мир крутанулся, и перед глазами, заслоняя собой тусклое освещение, возникло багровое, перекошенное гневом лицо самодержца.

Кажись пришел конец истории Петра Смирнова в этом мире.

— Попался, голубчик! — прорычал он, обдавая меня ароматом вина.

Зажмурившись, я приготовился к увесистой оплеухе, способной вернуть мое сотрясение к заводским настройкам, однако вместо удара последовал очередной рывок. Бить царь передумал, решив, видимо, проверить меня на прочность. Тряс он с усердием деревенского мужика, выбивающего из яблони последний плод: голова моталась из стороны в сторону с опасной амплитудой, а зубы отбивали чечетку.

— Я… тебя… на куски… порву! — вылетали угрозы в такт каждому колебанию.

Спасение пришло с неожиданного вектора. Меншиков обрел дар речи.

— Государь! Мин херц! Погоди! — подскочив к нам, он вцепился в монаршую десницу. — Негоже! Подумай, что люди скажут! Царь своего лучшего генерала… э-э-э… воскресшего… трясет, как грушу!

Упоминание «людей» сработало, что удивительно. Петр остановился. Оценивающе оглядев меня, все еще болтающегося в его хватке, он перевел взгляд на взъерошенного Меншикова, затем — на Орлова, пытающегося скрыть веселье. Пальцы разжались. Подошвы сапог наконец-то обрели твердую опору.

— Прочь все! — рявкнул он, отпихивая Светлейшего. — И ты, — палец уперся в грудь Орлова, — поставь снаружи караул! Чтобы ни одна душа! Кто сунется — стрелять на месте!

Орлов, мгновенно смекнув, что балаган окончен и начинаются государственные дела, пулей вылетел из шатра. Меншиков, пятясь и продолжая бормотать что-то про чудеса Господни, тоже тактично ретировался, предусмотрительно задернув полог. Мы остались одни.

Петр начал нарезать круги, напоминая волка, изучающего загнанную в угол добычу. Его молчание давило. Сканирующий взгляд скользил по моей фигуре, отмечая мокрые штаны, чужие сапоги и нелепую стрижку. Я стоял, мокрый, растрепанный, и ждал вердикта.

— Значит, жив, — произнес он. Радости в голосе не было ни на грош.

— Жив, Государь.

— И здоров, я погляжу. Бегаешь резво. — Тычок пальцем в бок, видимо, призван был убедиться в моей материальности. — Мясо на месте.

Я сохранял промолчал.

— Значит, врал. — Остановившись напротив, он сверлил меня потемневшим взглядом. — Все это время. Врал мне, врал армии, врал… всем.

— Это была необходимость, — голос мой прозвучал тихо.

— Необходимость⁈ — Кулаки царя сжались. Он снова заводился. — Ты хоть понимаешь, что я пережил⁈ Я же тебя похоронил! Мысленно! Я уже прикидывал, где тебе собор ставить! В Петербурге! Именной! Собор святого Петра-инженера! А ты…

Слов не хватило. Махнув рукой, он снова начал мерить шаги по шатру, словно тигр в тесной клетке. В этой мощной фигуре сейчас боролись гнев, обида и едва пробивающееся сквозь них облегчение. Он сел и где-то с минуту о чем-то думал. Потом, будто набравшись сил или же передумав сохранить мне жизнь он резко глянул на меня.

— Ладно, — резкая остановка. — Хватит. Бегать я за тобой больше не буду. Старый стал для этих догонялок.

В его взгляде, устремленном на меня, мелькнула хитрая искра.

— Есть у меня способ получше.

С натужным кряхтением наклонившись, Петр стянул с ноги огромный, окованный железом ботфорт, по габаритам напоминающий небольшое ведро. Мои мышцы рефлекторно напряглись, просчитывая траекторию.