Я засмеялась.

— Не знаю, Зарем. Я просто чувствую, что, может, впервые за долгое время — не я тащу. А меня кто-то… подхватывает. Не на себе несёт, нет. А просто рядом идёт.

Она коснулась моей руки:

— Ты — молодец. Что не убежала сразу.

Я кивнула.

— Знаешь, что ещё странно?

— Что?

— С ним — мне не хочется быть сильной. Я не сжимаюсь в кулак, не выгибаюсь в броню. Мне можно быть просто женщиной. Усталой, смешной, растерянной.

И знаешь что? Он не убегает. Он улыбается.

Зарема кивнула:

— Это и есть настоящее. Когда тебе можно быть разной. И всё равно быть любимой.

Кира

Стас встретил меня внизу — как будто было важно, чтобы я не блуждала по лестничным пролётам в одиночку.

На нём была рубашка цвета мокрого асфальта — с расстёгнутым воротом. Рукав немного засучен. Ключи он держал в руке — небрежно, без кольца, просто связкой.

Я отметила это — почему-то.

— Проходи, — сказал он, когда мы поднялись.

И я переступила порог.

Первое, что я почувствовала — тишина.

Она не была гнетущей, как в пустых квартирах. Она была… ровной. Надёжной.

Как будто этот дом всегда молчит спокойно. Не кричит, не спорит, не тревожит.

На полу — доски. Немного скрипят. На стенах — никаких дизайнерских вывертов. Две старые фотографии в деревянных рамках. На одной — мужчина в форме. Я узнала его. Это он. Лет на десять моложе. На второй — пёс. Большой. Лабрадор. С улыбкой, как у глупого ребёнка.

— Его звали Гром, — тихо сказал Стас. — Лучший напарник. И лучший друг.

— Ты скучаешь?

— Всегда.

Мы прошли в комнату — и я огляделась.

Книжный шкаф. Без лака, без подсветки.Книги — настоящие, не как на витринах. С загнутыми корешками, с записями на полях. Я подошла ближе. «Булгаков». «Гессе». «Довлатов».

И одна, очень старая, почти рассыпающаяся, — «Жизнь и судьба» Гроссмана.

Я провела пальцем по корешку. Он подошёл, взял её, открыл — и показал.

Внутри — аккуратным почерком:

«Береги в себе человека, Кирюша. Даже в аду, сынок».

Я вздрогнула.

— Кирюша?

Он улыбнулся.

— Я был Кирюшей до пятого класса. Мама тяжело переживала потерю мужа и видела во мне его. Потом в какой-то момент совладала с собой, и я стал наконец Стас. Но в письмах она так писала всегда.

Он не рассказывал. Просто показал.

И этого было достаточно.

На кухне — старая турка, чистый стол, стул с потертым сиденьем.

На подоконнике — баночка с сухой мятой. Не для декора, для жизни.

— У тебя уютно, — сказала я. Он пожал плечами.

— У меня — просто. Я сам не всегда знаю, уютно ли. Но здесь дышится.

Я села.

Он сварил кофе. Без разговоров. Спокойно, с вниманием. Не в спешке, не в позе бариста, а по-настоящему.

Поставил передо мной. Без сахара.

— Я помню, — сказал он. — Ты в хаммаме тогда сказала, что сладкий не пьёшь.

Я смотрела на чашку — и вдруг поняла, что трепещу. Оттого, что кто-то запомнил. Не потому, что надо, а просто потому, что слушал.

— Знаешь, — сказала я вдруг. — У тебя как в фильмах. Где живут настоящие.

Он посмотрел на меня.

— А ты настоящая?

Я чуть усмехнулась:

— Стараюсь. Но у меня это не всегда получается. Иногда я броня. Иногда сарказм. Иногда колючка.

Он подошёл ближе.

— А я не боюсь пораниться.

Я посмотрела ему в глаза. Глубокие, тёмные, с тонкой морщинкой в уголке.

— А я боюсь.

— Я знаю.

— А если я сбегу?

Он кивнул:

— Значит, мне придётся идти за тобой. Медленно. Спокойно. Без угроз и условий.

Я сжала чашку. Кофе обжигал пальцы — и это было хорошо. Значит, я живая.

***

— Ты серьёзно? — я уставилась на него, прищурившись от яркого июньского солнца.

Стас не переставал меня удивлять день ото дня. Сейчас он стоял у машины с рюкзаком и термосом в руке, улыбаясь, как мальчишка. — Палатка, термос, озеро. Тишина. Ты и я. — И комары. — У меня есть спрей. — И жесткий мат на дне палатки? — У меня есть одеяла. — И я? Он посмотрел: — У меня есть ты — если согласишься.

Соглашение далось не сразу. Но уже вечером я сидела рядом с ним в машине, с пледом на коленях, с волосами, собранными в хвост. Он вёл спокойно. На трассе почти не говорил. Лишь иногда смотрел на меня, будто проверяя: я точно не передумала?

Мы приехали к озеру уже в сумерках. Небо — тёмно-синее, глубокое. Воздух — прохладный, но не пронизывающий. Ветер приносил запах травы, влажной земли и какого-то июньского, почти забытого детства.

Он поставил палатку быстро. Я помогала, неуклюже, путая верёвки, смеясь сквозь усталость. Он не ругался. Только смотрел с теплом и терпением — как будто знал, что я могу, просто не привыкла.

Потом был чай из термоса. И костёр потрескивал. Я сняла кроссовки, встала босыми ногами в траву. Станислав подошёл сзади, положил ладони мне на плечи — и долго молчал.

— Спасибо, что ты здесь, — сказал он.

— А могла бы не быть, — ответила я.

— Но ты — здесь. Это главное.

Позже, в палатке, было темно. Только фонарик, висящий сверху, мерцал мягко, словно светлячок.

Он лежал на боку, смотрел на меня.

Я на него.

Потом приблизилась. Просто… прижалась. Головой — к его груди. Слушала, как ровно стучит сердце. Как будто для меня. Как будто меня успокаивает.

— Ты стал мне… очень дорог, — сказала я вдруг. — И мне страшно. Он провёл рукой по моей спине.

— Я знаю.

— Это всё как будто… слишком хорошо.

— А если это — просто правильно?

Я подняла голову. Наши лица были близко.

Он наклонился — и поцеловал. Тихо, почти невесомо. Потом ещё раз. И ещё.

Моя рука легла на его грудь. Его ладонь — на мою талию. Тела медленно нашли друг друга — как будто знали, как надо. Без суеты. Без давления. Как будто, между нами, давно было всё — только мы не решались признаться.

Я не стонала громко. Я дышала — ему в шею. Я шептала его имя. Я цеплялась за него — пальцами, кожей, губами. Он держал меня, как будто я была чем-то важным, хрупким, живым.

Когда всё затихло, я лежала у него на груди, уже не прячась. Он гладил мои волосы, не говоря ни слова.

А я вдруг почувствовала, как щека становится мокрой. Я не хотела плакать. Но слеза скатилась сама. Он заметил, но не испугался.

— Прости, — прошептала я. — Это не от боли. Это от… благодарности. Он поцеловал меня в лоб:

— Тогда и я скажу.

Я подняла глаза.

— Я рядом. Я здесь. Я с тобой. Не бойся больше.

Мы лежали, слушая, как сквозь ткань палатки слышно озеро.

Плеск. Тишина. Далёкий шорох листвы.

— Может, всё не зря, Кира, — сказал он тихо.

— Может, — ответила я. — А может, мы просто долго шли к этой ночи. Очень долго.

Он улыбнулся.

— Но мы — дошли.

Следующие недели пролетели как в сказке. Я словно летать научилась и это было прекрасно. Счастье в мелочах.

Я сидела на работе и перебирала накладные, были мелкие нестыковки, нужно найти и исправить.

Он вошёл, как будто был тут всегда.

Хлопнула дверь, прошёл ресепшен, мимо девочек в белых халатах.

— Ну привет, дорогая, — сказал Савва и плюхнулся на стул напротив, как будто мы виделись вчера.

Моё тело тут же напряглось. Как будто в вену влили яд. Плечи одеревенели, пальцы намертво вцепились в чашку.

Он улыбался. Так, как умеют улыбаться те, кто не чувствует вины. Кто всё ещё уверен, что имеет право.

На стол он положил коричневый конверт.

— Держи. Твоё.

Я смотрела на него, не мигая.

Потом открыла.

Первое фото — я и Стас. Он держит меня под руку. Мы смеёмся. Фон — торговый центр, я помню точно: вечер субботы, мы тогда заехали купить кое-что домой.