Мужчина еще задавал вопросы, я отвечала и ходила по квартире не находя себе месте.

Спустя минут пять или быть может больше, я отключилась.

Теперь всё было официально. Законно. Правильно.

Теперь этот мальчик — не останется наедине с человеком, который понятия не имеет, что с ним делать.

Теперь мать — будет объявлена в розыск, как минимум административный, за то, что оставила ребёнка в опасности.

Я просто сидела, сцепив пальцы на телефоне. Смотрела вперед и ничего не видела. А потом — заплакала.

Тихо. Глухо. Без крика. Просто — как течёт вода из старой трубы.

Я не хотела мстить ему, этому маленькому малышу.

Я не хотела войны.

Я хотела, чтобы всё было как должно.

Но, видимо, в этой жизни — если не ты, то никто.

А если ты — то до конца.

***

Прошло всего несколько дней.

Но по ощущениям — будто месяц. Или год. Я будто старела прямо на глазах у зеркала, даже не скрываясь.

Пила кофе, от которого только мутило. Не могла ни читать, ни слушать музыку. Телефон всё это время молчал. Ни Саввы, ни Иры — ни одного сигнала.

До этого утра.

Позвонили из отдела опеки.

— Кира Романовна? Добрый день. Это Орлова Марина Алексеевна, инспектор опеки района. Вас указывают в заявлении как свидетеля ситуации по ребёнку Савелия Мироновича Мартынова. Все верно? Нам нужно, чтобы вы подъехали для дачи пояснений.

Я спокойно ответила:

— Конечно. Я приеду.

Ничего другого я бы и не сделала.

Я села в такси. Искать улики, шантажировать, мстить — это всё не про меня. Я делала то, что считала правильным. Единственное, что спасало в этом кошмаре.

Коридор был унылый. Стены цвета, который уже так просто и не определить. Пахло бумагой и чуть — сыростью.

Меня провели в кабинет.

— Садитесь, Кира Романовна, — сказала женщина, лет сорока с лишним, усталая, в очках. — Мы уже проводим проверку по факту поступившего сообщения. С ребёнком сейчас работают. На момент прихода сотрудников отец находился в состоянии алкогольного опьянения, подтверждено. Ребёнок был без присмотра. Господин Мартынов, судя по всему, пытался справится, но не вышло.

Я кивнула.

— Всё именно так. Я привезла ребёнка, потому что его мать — Ирина Игоревна Кизилова — бросила его у меня в кабинете. Сказала, что отец ушёл, и он ей не нужен без него. Поставила переноску на стол и ушла.

— И вы отвезли ребёнка отцу и как понимаю своему супругу?

— Да. Потому что он — биологический отец ребенка. Это установлено. Я не имела ни права, ни морального ресурса заниматься этим ребёнком. Это не моя обязанность.

Инспектор молча записывала.

— Что можете сказать о родителях?

— Всё что вы и так знаете теперь. Отец пьёт и ищет себя. Мать — исчезла. Я не видела её с того дня. Насколько знаю, на связь с ним или с органами она не выходит. Она оставила грудного ребёнка без законных оснований и поручений. Это уголовно наказуемо.

Инспектор кивнула:

— Мы уже передали материалы. Полиция ищет мать. В отношении отца — временно ограничены родительские права. Ребёнок изъят и помещён в Дом ребёнка на период проверки.

— С ним всё хорошо? — не удержалась я.

— Да. Его осмотрели, провели все необходимые процедуры, не стоит переживать — ребёнок в удовлетворительном состоянии. Плачущий, голодный, но без признаков насилия.

Я кивнула. Это я и так знала.

Откинулась в спинку.

Где-то внутри меня рвануло. Не жалость к ним. Не к Ире. Не к Савве.

А к этой маленькой, брошенной жизни.

Когда я вышла из здания, город был тот же.

Машины ездили, собаки тянули поводки, молодая пара смеялась, не заметив, как я едва держалась на ногах.

Как будто всё — продолжалось.

А я стояла. Словно в стороне от этого мира. Словно не я трясла в руках младенца, прижатого к груди, решая, кому он нужен.

И только одна мысль билась в висках:

«Как легко их жизнь допустила до родительства. Тех, кому это не нужно. И как несправедливо по отношению к тем, кто мечтает о ребёнке и не может его зачать.»

Он позвонил вечером.

Я как раз вернулась домой, скинула куртку, и в прихожей телефон начал звенеть, как пожарная тревога.

Савва.

Я замерла, будто перед прыжком. В груди всё похолодело.

— Ты охренела?! — заорал он в трубку, не дождавшись даже моего “алло”.

— Это ты?! Это твоих рук дело, да?!

Я молчала. Он дышал тяжело, шумно, будто бежал.

— Ты устроила, чтобы ко мне вломились, как к наркоману?! Всё перерыли, всё просто, забрали малого — ТЫ РАДА ТЕПЕРЬ, ДА?! судья сраная?!

— Савва, — спокойно сказала я, как будто говорила с пациентом в психушке, — ты был выпивший и дальше видим еще больше. Ребёнок остался один. Ты не хотел его. Это не я, это последствия. Последствия твоей жизни.

— Ты приволокла его, а потом и сдала?! Это что, у тебя такая новая схема? Притащила, а потом — опека?

Я хмыкнула.

— Ты хоть слышишь себя? Или ты всё ещё в виски плаваешь?

— Он МАЛЕНЬКИЙ, КИРА! МАЛОЙ! Это мой сын! Его забрали! Чёрт бы тебя побрал!

— Не надо орать на меня, — я стиснула зубы. — Сына ты получишь тогда, когда будешь способен закрыть холодильник не ногой и не спутал бы его с чайником. А пока что — ты человек, оставивший младенца без заботы и присмотра. Возьми себя в руки и если осознал всё, то борись за этого малыша. Всё только от тебя зависит.

Он замолчал.

А потом — зло, тяжело, с глухой яростью:

— Ты же хотела, чтобы мне было больно. Хотела, да? Вот и добилась. Ну радуйся, стерва, давай, празднуй. В этом был твой план…лишить меня всего.

— Я хотела, чтобы ребёнка не бросили второй раз. И да, если ради этого тебя вытащили из твоей вонючей ямы — прекрасно. Считай это моим подарком на память.

— Ты не смеешь мне указывать. Это МОЙ сын!

— Пока лишь биологически, Савва. А по-человечески — ты просто мужик, который не справился даже с бутылочкой.

Тишина. Я знала, что он выдохся. Что там, на другом конце, он стоит, как побитый пёс.

Но мне было не жалко.

— Савва, — я продолжила, уже тише. — Этот ребёнок не просил, чтобы вы его рожали. Не просил быть втянутым в ваши игры, измены, алкоголь. Но вы оба сделали так, что в его жизни никого не осталось. Ни матери, ни отца. И ты ещё смеешь на меня орать?

— Я... я не знал, что всё так пойдёт... — выдавил он наконец.

— Проблема не в том, что ты не знал. А в том, что ты вообще ни черта не знал — ни о жизни, ни о себе.

— Кира... — До свидания, Савва. Я закончила с этим. И, кстати, не вздумай на меня жалобы писать — органы опеки всё видели сами. Пей поменьше. Хотя бы теперь. Просто прекрати всё разрушать и возьми заботу об этом мальчишке на себя. Стань ему отцом.

Я отключила звонок.

Прислонилась к стене и медленно выдохнула.

Тишина. Дом. Стены. Свет от лампы в прихожей.

А внутри всё дрожит. Всё гудит.

Не потому, что страшно. А потому что всё, что могло — уже рухнуло. И я, мать его, устояла.

Савелий

Дверь открылась почти сразу. Она стояла передо мной — спокойная, сдержанная, худая, в домашнем тёплом платье с запахом, запахнутым туго, как броня.

Зарема подруга Киры уже много лет. Та, что всегда смотрела на меня с изучающим выражением, будто ждала, когда я облажаюсь.

И, наверное, дождалась.

— Савва? — бровь чуть поднялась, голос ровный. — Ты с чем и главное самое — зачем?

— Мне надо поговорить с тобой. — Я стоял с опущенной головой, руки сжаты в кулаки, будто ждал удара. — Минут пятнадцать, Зарема, всего.

— С чего вдруг? — Она не отходила от двери.

— Кира. Мне нужно, чтобы ты… поговорила с ней. Помогла. Успокоила. Уговорила…

Она смотрела прямо в глаза, молча. Я не выдержал.

— Зарем, я всё просрал. Я знаю. Но… можно же исправить. Я не думал, что она… просто уйдёт. Без борьбы. Просто согласится на развод и исчезнет из жизни. Я думал, она одумается. Что… подумает. Что скажет, мол, «мы можем попробовать».