В это время в холле хлопнула дверь. Я уже по звуку поняла — это Зарема. Ход у неё резкий, уверенный, как и характер.

— Доброе утро, родная, — бросила она и подошла ко мне. Села на кресло у стены, прямо, как на допрос.

Что-то в ней было не так. В глазах — огонь и тяжесть. Я вскинула бровь.

— Что случилось? — спросила я. — Ты выглядишь, как будто на похоронах плясала.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, сцепила пальцы в замок.

— Вчера вечером ко мне заявился Савва.

Я вздрогнула, будто кто-то стукнул в солнечное сплетение. Молча опустила чашку на столик.

— Что?.. Почему к тебе?

— Да. Поздно, пьяный, с глазами собаки, которую сбили, но она всё ещё ползёт за хозяином.

Я медленно села. У меня задрожали колени.

— Зачем?

— "Поговорить". — сделала Зарема акцент, — Попросил уговорить тебя дать ему шанс. Что он якобы всё понял, что любит, страдает, один, сын его ненавидит, жизнь летит под откос.

Я сжала зубы.

— Он в своём уме?.. Он… просто так решил вдруг припереться к тебе?.. — у меня в груди начало стучать. Быстро. Резко.

— Не просто. Когда я сказала, что поздно, что вы уже чужие, что он всё просрал — он взбесился. Потом начал врать. Давить. А потом, Кира… — она сделала паузу, — он начал лезть ко мне.

— Что?!

— Схватил. Придвинул. Шепчет в ухо: Ты тоже одна. Хочешь помогу и все такое, урод. Начал хватать. За платье. За талию.

— Ты... ты его ударила? Он не сделал ничего…

— Нет. Я взяла вазу и сказала: ещё шаг — и разобью её об его башку. Прямо так и сказала: "Ты меня с куклами не путай, Мартынов. Я тебе не одноразовая игрушка." Он испугался. Побледнел. Ушёл. Как пёс, которого выгнали из дома.

Я сидела, не дыша. В груди — злость, отвращение, шок. Всё одновременно.

— Господи, Зарема… он совсем… скатился. Я бы вызвала полицию. Прямо тогда. Ты молодец, что остановила его. Я… Боже. — я встала, зашлась шагами по комнате. — Он… Ты представляешь, ЧТО он себе позволяет? Ко мне не смеет приближаться без моего согласия, а к тебе, моей подруге… Пьяное, мерзкое животное.

— Он думал, я слабее. Что я, как те, кого он снимал.

— Ему надо бояться. Потому что дальше так не будет. Всё. Конец. Это даже не дно. Это ад и он вырыт руками. Собственными.

— Кир, я тебе это рассказываю не чтобы разозлить. А чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И если вдруг он начнёт врать — ты знала, что правда вот она. Без прикрас. Без сглаживаний.

Я подошла, села рядом. У меня дрожали руки.

— Это просто дно. Этот человек… чужой. Я даже сына с ним не ассоциирую. Всё, Зарем. Я похоронила его окончательно. Сегодня.

Мы замолчали. Где-то в холле послышались шаги первой клиентки. Я посмотрела в зеркало. Лицо — холодное, сосредоточенное. Без грамма нежности. Ни капли сомнения.

— Ты сильная, Кира. Не забывай это, — тихо сказала Зарема и встала.

Я кивнула, чувствуя, как ненавижу этого урода. Какой же придурок.

Конечно. Вот сцена — поздний вечер, Кира возвращается домой. Савва подкарауливает её у подъезда. Написано объёмно, с реалистичным диалогом, напряжением, эмоциями, внутренней силой Киры и её окончательной, холодной точкой.

***

Поздний вечер.

Я вышла из такси с тяжёлой сумкой, уставшая после долгого дня, но внутри — как будто за стеклом. Я почти не чувствовала ни усталости, ни холода. Я стала другой. Мне это начинало нравиться. Стало ясно: когда перестаёшь ждать справедливости — начинаешь делать её сама.

Я шла к подъезду, достала ключ-карту, подняла глаза — и застыла.

Он стоял в тени, будто слился с вечерним двором. Ссутулившийся, небритый, глаза налиты, губы нервно дёргаются. В кожаной куртке и тех же джинсах, в которых я видела его неделю назад. Пахло от него крепко — перегар, табак, дезодорант и какая-то безысходность.

— Кира. Подожди. Мне надо сказать.

Я не остановилась. Пошла к подъезду. Он бросился чуть вперед.

— Ты должна выслушать. Эта твоя подруга — просто дно, поняла? Я пришёл к ней по-человечески, поговорить. Помощи попросить. А она… она начала лезть ко мне, Кира! Она хотела меня, понимаешь?! Расстёгивала платье, дышала в лицо, специально вино налила. А теперь разыгрывает святую! Хотела тебя настроить против меня! Я знаю, что она уже так и сделала. Мерзкая стерва.

Я остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты закончил? Или ещё постараешься докопаться до нового дна?

Он опешил, как будто не ожидал такой реакции. Его голос надломился.

— Ты мне не веришь?.. Я же пришёл… просто… я думал, она поможет. А она начала играть, лезть, провоцировать… ты же знаешь, у неё давно никто не был, обозлилась на весь мир. А теперь выставляет это, как будто я...

— Савва.

Я сказала это тихо, как приговор.

— Ты — последний человек, которому я теперь могу поверить. И советую тебе уйти. Потому что у нас теперь камеры. В подъезде. В квартире. И на парковке. Я позаботилась об этом. Любой твой шаг — записан.

Он отступил на шаг, как будто по-настоящему испугался.

— Камеры?.. Ты что, тут теперь слежку устроила?

— Нет. Я просто устала быть беззащитной рядом с тобой. Теперь — у меня броня. И если ты ещё раз подойдёшь ко мне, к сыну или к моей подруге — поверь, видео будет не только у меня. Я умею защищаться. А ты — слишком привык, что никто тебе не даёт по рукам. Вот теперь я даю.

Он замер. Потом криво усмехнулся.

— Ты изменилась. Стала жёсткой. Злой.

— Я стала настоящей. Такой, какой всегда должна была быть, когда рядом был ты. Уходи, Савва. Мы с тобой — не просто в разводе. Мы чужие. Ты — ничто в моей жизни. Только пятно, которое я отстирала.

Он смотрел на меня секунду, две. Потом резко развернулся и ушёл, не попрощавшись, не обернувшись.

Я вошла в подъезд и нажала кнопку вызова лифта. В груди — ни боли, ни страха. Только холодная, чистая уверенность.

Кира

Пальто всё ещё на мне, ботинки не сняты. Сумка на полу. Всё внутри горело — не от боли, а от такого отвращения, что аж зубы сводило. Я достала телефон и набрала Зарему.

— Ну что, дорогая, клоун уже был у подъезда. И, наконец, покинул свой персональный цирк.

Зарема не сразу поняла, но потом быстро уловила:

— Ты серьёзно? Он реально пришёл? У тебя хватило терпения слушать?

— Да ты что. Этот спектакль я бы и за деньги посмотрела. Я еле сдержалась, чтобы не плевануть ему в рожу. И, угадай, с чего он начал? С обвинения. Мол, это ты всё устроила. Старая, озлобленная, никем не трахнутая женщина решила затащить его в койку. А потом — выставить его передо мной виноватым.

— Ах ты ж мразь какая. — Зарема сдавила слова так, что даже я по ту сторону телефона почувствовала, как она сжала зубы. — Он это сказал? В лицо?

— Серьёзно. Врал с такой уверенностью, будто сам начал верить. Словно он пришёл с цветами, а ты его, беднягу, повела на диван и платье с себя сорвала.

— Да я бы сдохла, прежде чем... — Зарема сорвалась и захохотала с тем острым, выверенным сарказмом, который появляется, когда злость и брезгливость совпадают. — Ты представляешь, какая у него картина в голове? Я — соблазнительница-манипулятор, пытающаяся отжать у тебя бывшего!

— О, он прямым текстом сказал: ты меня развести хотела. Жеребца, мать его. Так что, Заремушка, поздравляю. Теперь ты — охотница за Савкиным мясом.

— Фу, Кира. Боже, ты представляешь, насколько он пропитался этим самодовольством? Это ведь он всё разрушил. Он вас предал, он ушёл. Он крутился с малолеткой. Он пытался лезть ко мне. А теперь ты виновата. И я виновата. Только не он. Он — жертва!

— Да, бедный жеребец. Его преследуют ведьмы. Причём одна из них — с камерой в подъезде. — Я усмехнулась, отпивая недопитый чай. — Я ему прямо сказала: шаг в мою сторону — и запись по всем адресам уйдёт. Я не шучу.