Кира

Двадцать лет. Целых двадцать лет я была женой Савелия.

Не спутницей, не соседкой по квадратным метрам, не кухаркой, не мачехой его амбициям. Женой.

Женой по-настоящему: с утренним кофе, который я варила ему на автомате, даже когда он забывал сказать «спасибо», с аккуратно поглаженными рубашками, с поддержкой, когда его бизнес валился, и с шампанским, когда он наконец поднимался на ноги.

Мы вместе строили дом. Строили жизнь. Строили «нас».

Я взрослая женщина, и мне всего сорок четыре. Возраст, когда у нормальных женщин уже всё устоялось — дети взрослые, муж вроде как свой, родной, с привычками, как у старого кресла, которое и бесит, и любимое.

Я не думала, что всё это окажется миражом. Картинкой, нарисованной на запотевшем стекле.

Я не была идеальной женой. Не рыдала над его носками, не шептала каждый вечер, какой он у меня герой, не гладила по голове за каждый сданный проект. Но я любила. Не соплями и ванилью, а руками, делами, выдержкой. Любила его силу, его упрямство, его запах по утрам, когда он ещё не успевал надеть на себя образ важного мужика.

Он знал. Я думала, знал.

Жизнь наша текла, как и у всех: быт, дела, редкие поездки, гости, праздники. Мы отмечали двадцатую годовщину без пафоса. Ужин, свечи, вино, смех. Он подарил мне браслет, красивый, тяжёлый, как обещание. Сказал, что я всё ещё единственная.

Я улыбнулась.

Верила. Глупая. Верила.

А через неделю я проснулась с тревогой внутри. Не предчувствием — нет. Просто странным ощущением, будто что-то вот-вот сорвётся. Я всегда чувствовала такие моменты. Как сквозняк в закрытой комнате. Как щелчок в сердце.

Но я продолжала жить. Готовиться к вечеринке, которую Савва устраивал в честь крупной сделки. Он просил, чтобы всё было на уровне. Я взяла всё на себя. Снова. Потому что умею. Потому что могу.

На кухне пахло ванилью и вишнёвым ликёром — я пекла его любимый торт. Тот самый, что я готовила на нашу первую годовщину, когда мы ещё не знали слова «усталость» в браке. Я натирала крем, слушала музыку и думала, как удивлю его. Глупая. Всё ещё думала, что можно удивить мужчину, который знает, что его ждет.

Я не знала, что он уже давно удивляется… кому-то другому.

Только позже, уже стоя посреди праздника, с этим самым тортом в руках, я пойму: жизнь не рушится в один момент. Она оседает слоями. Как пыль. А потом вдруг — раз, и ты стоишь среди толпы, и всё, что было твоим, теперь не твоё. Даже ты сама.

Но до этого было утро. Моя любовь. Моя вера в нас. И привычка быть счастливой.

***

Я всегда говорила себе: всё начнётся с чего-то малого.

С взгляда. С паузы. С интонации. С морщинки в уголке губ, которую ты видишь двадцать лет и вдруг понимаешь — теперь она раздражает.

Или наоборот. Не морщинка, не взгляд, не раздражение. А равнодушие. Пустота.

Как в этом утре.

Я ставила на стол кофейник. Он только что сработал, и по кухне медленно пополз терпкий, горьковатый аромат — как я люблю. В чашке у Саввы — латте. Он пьёт только с молочной пеной. Всё как всегда. Только не я.

Он сидел за столом, сутуло, будто опять несёт на себе всю тяжесть своего бизнеса, сотрудников, сделок, цифр, планов. В одной руке чашка, в другой — планшет, в глазах отражается экран. Листает переписку, отвечает кому-то коротко, сухо, быстро. Даже не смотрит, как я сажусь напротив. Даже не чувствует, что я молча в него вглядываюсь. А я вглядываюсь — давно уже.

— Савва, ну прошу тебя, — выдыхаю наконец. — Ну давай хоть утро будет нашим? Не работай ты за этим завтраком, ну хоть сейчас, ну?

Он медленно поворачивает голову. Взгляд пустой, как будто я телевизор на фоне.

— Работы выше крыши. Говори, — бросает резко, раздражённо отложив планшет на стол.

Не "что случилось", не "прости", не "ты права". Просто "говори". Как будто я делаю ему одолжение.

И я бы, наверное, развернулась и ушла. Если бы не одно "но". Я понимаю его усталость, и сама бываю такой как он невыносимой.

— Я про Иру хотела поговорить, — начинаю, вглядываясь в его лицо, в котором — ничего. Ни удивления, ни тепла. Только лёгкая скука.

Он молчит. Улыбки нет. Взгляд скользит по столу.

Я продолжаю:

— Уже год они живут вместе, Савва. Год. Ты хоть раз что-то про неё сказал? Как она тебе? Ты вообще к ней как относишься?

Он отпивает кофе. Спокойно. Так спокойно, как будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— Я говорил: не нужны ему были такие подарки. Квартира — слишком. Сама захотела. Сама отдала. А теперь спрашиваешь. Я не знаю её и знать не хочу, она точно проходимка, которая с Мотом ради бабок.

— Не про квартиру сейчас, Сав, — сжимаю руки в кулаки под столом. — Не про деньги. Я про неё. Про Иру. Про ту, которая, возможно, станет твоей невесткой. Может, малыша родит нашему сыну. Ты просто молчишь. Ты вообще хоть что-то скажешь?

Он откидывается на спинку стула. Взгляд в сторону, щёлкает пальцами по краю чашки.

— А что ты хочешь услышать? Я в его жизнь не лезу. Он взрослый. Женится — его дело.

— Его дело?! — вскипает во мне. — Сав, это наш сын. Ира — это его выбор. Она родит ему ребёнка, может быть, уже беременна, а ты всё «его дело»?! Тебе хоть интересно, кто она, чем живёт, чем дышит? Ты с ней пару раз пересекался и всё, как будто она — обои в коридоре!

Он пожимает плечами.

— Ты у нас эмоции раздаёшь. Я — разум. Молчит — значит, не уверен. А если женится — ну, поздравим. Что тебе не нравится?

— Мне не нравится твоя пустота, Сав. — Я не узнаю его. И понимаю: я давно уже его не знаю. — Ты стал другим. Холодным. Отстранённым. Как будто живёшь сам по себе.

— Я просто не драматизирую.

— А я просто устала тащить всё сама.

Он отворачивается.

— Опять начинаешь.

Нет, Савва.

Я не начинаю.

Я заканчиваю.

Но ещё не сегодня. Сегодня я просто запомню его голос, его пустоту и свою боль. Сегодня я ещё спрячу внутри раздражение, неуверенность и злость.

Пока.

Пока я не увижу, как он шлёпает по заднице девочку, которая годится нашему сыну в подруги.

Пока я не узнаю, что он не просто охладел.

Он — предал.

А пока… кофе стынет.

И стыну я.

Кира

Он встал из-за стола, хлопнул крышкой планшета и, как ни в чём не бывало, поправил воротник рубашки. Всё, момент был исчерпан. Для него, конечно. Для меня — нет.

— Подкинуть тебя? Или Вову вызвать? — бросил, застёгивая часы на запястье, натягивает пальто, хлопает карман в поисках ключей и почти не смотрит на меня.

Я поднимаю взгляд от своей чашки, с трудом сдерживая ком подступающей злости. Как будто у нас не было разговора. Как будто всё в порядке. Как будто я не сидела сейчас с чувством, будто мне в душу плеснули ледяной водой.

— Сама вызову, — говорю спокойно.

Даже слишком.

Он кивает, как будто ничего не произошло. Подходит, целует меня в макушку — по привычке, как куртку застёгивает.

Автоматически.

— Прекрати истерить, — произносит с нажимом. — Мне пора, я опаздываю, работы много и еще и лучший спец уходит, подбор нового, а я терпеть не могу новых людей в компании.

И просто уходит. Без оглядки. Без "пока". Без "люблю". Только звук закрывающейся двери и запах его парфюма, что повис в воздухе — резкий, тяжёлый, как и он сам.

Я не двигаюсь. Только пальцы медленно сжимают чашку, и всё тело напрягается, как струна. Вот бы... вот бы сейчас кинуть этой чашкой в стену. Или за ним вдогонку. Или себе по лбу, за то, что двадцать лет смотрела сквозь.