***

Я поехала к роддому. Не потому что меня кто-то звал. А потому что сердце всё ещё надеялось увидеть сына, просто увидеть. Матвей не вышел. Я просидела в машине час. Потом уехала. Не стала ни звонить, ни писать. Это было не моё место. Не в этот день.

Когда я вошла в квартиру, там уже был Савва. Он стоял в прихожей, руки в карманах, напряжённый как струна.

— Где ты была? — голос твёрдый, срывается на командный. — Я звонил, искал. Ты что, решила сбежать? — Я была там, где хотела быть. — Ты хватит уже играть в эти глупые игры. Мы — семья, Кира. Семья. Он делает шаг ближе. Я даже не отступаю. Смотрю в глаза. И смеюсь.

— Семья? Ты ещё это слово не испоганил? У нас больше нет семьи, Савва.

Я достаю телефон. Разблокирую. Показываю ему экран.

Подтверждение подачи заявления на развод. На госуслугах. Всё официально, без истерик. Подала пока сидела под роддомом. Решение осознанное и не на эмоциях.

— Вот. Видишь? Я не просто ушла. Я выбираю уйти навсегда.

В его глазах — тень бешенства. Я вижу, как сжимаются кулаки. Он кидает взгляд на экран, как будто сейчас сам экран виноват. И в следующую секунду — его рука. Быстрая, резкая. Он выбивает телефон у меня из рук. С глухим треском он летит в стену и падает на пол.

Я не двигаюсь. Не вздрагиваю. Просто смотрю на него.

— А вот теперь, Савва, ты показал всё. Не только кто ты. А чем ты стал. — Ты с ума сошла! — кричит он. — Ты хочешь всё разрушить из-за ревности?! — Нет. — Тогда из-за чего?! — Из-за правды.

Я поднимаю с пола телефон. Экран разбит. Но мне плевать. — Ты думал, что будешь жить, как тебе удобно. Чтобы Ира — рядом и ты ее трахаешь по выходным, сын — в неведении, я — в роли жены для фасада. Но я не фасад, Савва. И не декорация в твоём шоу. Я — человек. И я свободна.

Он рвёт волосы на затылке, ходит кругами. Что-то бормочет. Понимает, что контроль уходит. А я просто стою в коридоре. Спокойно.Как будто я только что вернула себе жизнь.

Кира

Он всё ещё стоял в коридоре, когда я подняла разбитый телефон и пошла в сторону кухни.

Ноги ватные, как после ледяной воды, но руки крепко держат кружку. Я налила себе воды, медленно сделала глоток — как будто могла этим стереть ощущение его голоса. Его лжи.

— Кира, — позвал он сзади, тише. Почти умоляюще.

— Прекрати, — говорю, не оборачиваясь. — Просто замолчи.

— Я не знал, как… сказать. Ты же бы всё разрушила.

— Я? Я бы всё разрушила? — я резко повернулась, кружка дрогнула в руке. — Это ты залез к девке, которая годится нам в дочери! Это ты сделал ребёнка любовнице сына! А теперь мне рассказываешь, что я, видите ли, всё рушу?

Он сделал шаг ко мне, глаза почти стеклянные, как у человека, который только что осознал, что его мир рушится под ногами.

— Послушай, Кира… Я… я не хотел, чтобы всё вышло из-под контроля.

— А что ты хотел, Савва? Чтобы я мыла посуду, пока ты гладишь Ире волосы в их спальне? Пока трахаешь её, а наш сын нянчит твоего ребенка и думает, что он от него

— Это было… случайно.

— Случайно? — я хохотнула, сдавленно, горько. — Случайно она забеременела, случайно ты решил, что сын будет отцом, а ты продолжишь жить на два фронта?

Я вдруг поняла: я не хочу его ни слышать, ни видеть. Впервые — так ясно.

— Вон.

— Кира…

— Я сказала — вон!

Я уже кричала. Громко, срываясь.

Как в последний раз, когда рвёшь повязку с гниющей раны.

Он медленно вышел, глядя в пол. Я захлопнула дверь так, что зазвенело стекло.

Я стояла в пустой квартире. И поняла — хватит.

Хватит бояться. Хватит думать, что есть «подходящее время».

Я набрала номер Матвея.

— Мама? — голос усталый.

— Ты где, сынок?

— Поехал домой. Ира попросила привезти ей одежду, там всё перепачкалось. Что-то ещё нужно…

— Я приеду к тебе.

— А что случилось?

— Поговорим.

— Ну, хорошо… Только я сам и не буду дома долго мам.

— Тем лучше.

Дорога до его дома показалась вечностью.

Когда я вошла, он выглядел действительно уставшим — глаза красные, волосы растрёпанные, щетина.

— Мам, что такое? — он снял куртку, прошёл на кухню. — Ты… ты напугана.

— Матвей… — я опустилась на стул, словно в теле не осталось сил. — Я скажу тебе одну вещь. И не прошу сейчас ничего — ни решений, ни ответов. Я просто… я больше не могу молчать. Я сама узнала только и до сих пор перевариваю всё.

Он сел напротив, нахмурился.

Я сделала вдох. Один. Второй. Как перед нырянием.

— Ребёнок, которого родила Ира… он, не твой.

Он вздрогнул.

Словно воздух выдуло из комнаты.

— Что ты сказала? Мам, что за шутки? Время хреновое мам, ладно.

— Он может быть… Саввин.

— Что?! — он вскочил, как от удара током. — Что за бред?! Ты… Ты что несёшь?!

— Я говорю правду, Матвей.

— Ты… ты с ума сошла. Она… она меня любит. У нас всё было…

— Я слышала, как она вела себя с ним. Я видела. И… Савва признался. Он сам сказал это, думая, что его никто не слышит.

Он стоял, руки сжаты в кулаки, губы дрожат.

Глаза — боль, злость, шок. Всё сразу.

— Этого не может быть, — он выдохнул. — Ты… ты просто ревнуешь.

— Я бы отдала всё, чтобы это было ложью. Но ты сам посмотри. Вспомни. Как она себя вела. Как Савва с ней разговаривал. Как он её защищал. Всё складывается, Матвей.

Он резко отвернулся, прошёл к окну.

Смотрел куда-то в темноту, как будто она могла ответить.

— Я… Я не могу.

— Я не заставляю тебя ни в чём верить сейчас. Просто… будь внимателен. Не отрекайся от правды, если она начнёт стучаться.

Он не ответил.

А я просто сидела, глядя в стол.

Зная, что, между нами, больше нет лжи. А дальше — как будет.

Я сделала вдох, почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулак.

— Матвей, послушай меня внимательно. — Я старалась говорить медленно, чтобы не задохнуться от боли. — Нужно сделать тест ДНК. Чтобы точно знать. Чтобы не жить в догадках.

Он обернулся ко мне резко, с таким лицом, что я в первый момент испугалась, что он ударит что-нибудь — или кого-нибудь.

— Тест?! — заорал он, вскидывая руки. — Ты слышишь себя вообще, мама?! Ты предлагаешь мне... усомниться в ребёнке, который... которого я ждал, к которому я привязывался всё это время?!

Я встала.

— Лучше ужасная правда, чем жизнь на костях вранья, Матвей. Ты понимаешь? Если ребёнок твой — ты узнаешь это наверняка. Если нет... ты тоже должен знать.

Он будто задыхался. Грудь его тяжело вздымалась. Лицо налилось кровью.

И вдруг — как пружина — он сорвался.

Схватил стул и швырнул его о стену так, что тот развалился.

— Как?! — орал он в пустоту. — Как он мог, мама?!

Он повернулся ко мне, глаза налились слезами.

— Он же мой отец, твою мать! Мой отец! Как он... Как он мог вообще даже смотреть на неё? Как он мог ТРОНУТЬ её?!

Я стояла, а внутри всё рвалось на части.

Я видела своего мальчика — нет, не мужчину, не мужа, не будущего отца — а именно мальчика.

Раненого, униженного, преданного до крови.

— Я верил ему... я думал... он для меня всегда был примером, понимаешь? — шептал он, срываясь на всхлипы. — Какого хрена, мама?! Какого хрена он сделал это мне?!

Он ударил кулаком по столу. Снова. И снова.

Я подошла и, не думая, обняла его.

Просто взяла за плечи, притянула к себе.

Он сначала дёрнулся, как обожжённый, а потом обмяк.

Руки повисли, лоб уткнулся в моё плечо.

— Всё будет правильно, Матвей, — шептала я ему. — Мы узнаем правду. Мы справимся. Я рядом.