Но нет. Не в этот раз.

Я встаю, достаю телефон, вызываю Вову. Молча. Точно зная, что если сейчас не переключусь, если не сброшу это всё — могу натворить дел.

***

Вова неспешно отходит от машины. Он всегда молчит, как будто его специально для меня «сшили» — ни лишнего слова, ни взгляда. Высокий, крепкий, лет сорока семи, с сединою в висках и телосложением, как у бывшего спецназовца. Хотя кем он был раньше — неизвестно. И неважно для меня совершенно.

— Спасибо, Вова, — говорю ему.

Он кивает и спокойно уходит обратно к машине, а я ещё немного стою перед дверью салона, дышу. Проглатываю злость, держу равновесие.

В салоне пахнет эвкалиптом, свежестью и чуть сладковатым чем-то, от чего всегда хочется улыбнуться.

Это моё место. Моя крепость.

Я его придумала ещё десять лет назад, вынашивала идею, как ребёнка. А потом — всё по шагам: помещения, ремонт, персонал. Сава, конечно, вложился деньгами. Без него я бы не справилась.

Но сердце — моё. Стиль — мой. Душа — моя.

Просторный холл с мягким светом, бежево-терракотовыми тонами. Зона рецепции с аккуратной девушкой в форме, которая при виде меня встаёт и приветливо кивает. Капсулы для обёртываний, японская купель, массажные столы с подогревом, светодиодная сауна. Идеально.

— Доброе утро, Кира Романовна, — приветствует администратор.

— Утро доброе, — коротко отвечаю, проходя дальше.

Сегодня я не дам себе сойти с ума. Сегодня я работаю. Я женщина, которая не истерит. Женщина, которая выжидает.

Потому что с некоторых пор я уверена — что-то происходит.

И скоро я узнаю, что именно.

Иду к себе в кабинет и замечаю, что Зарема моя уже на месте. Как всегда — в идеально выглаженной белой форме, волосы стянуты в пучок, взгляд внимательный, но с хитринкой. Она всегда такая: спокойная, собранная, но внутри как огонь — знает, когда молчать, а когда в самое сердце резануть правдой. Именно за это я её и люблю.

— Гляжу, с утра у нашей Мартыновой боевой настрой, — говорит она, оборачиваясь ко мне от зеркала, где раскладывает кремы и сыворотки.

— А ты как всегда слишком внимательная, — подмигиваю и захожу в кабинет, прикрываю за собой дверь.

Она идет следом, заходит и оглядывает меня внимательно.

— Савва опять с утра ноль на всё? — спросила тихо.

— Как ты узнала?

— Потому что ты вон как челюсть сжала. У тебя только два состояния: или ты улыбаешься, как на обложке «Психология успешной женщины», или готова глотки рвать. Сейчас второе.

Я криво усмехнулась, села в кресло у окна. Пальцами кручу колечко на безымянном. Глупая привычка. То ли неосознанный жест, то ли напоминание себе, что двадцать лет — не срок, если всё это фикция.

— Зарем, у тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты живёшь не своей жизнью? — спрашиваю, глядя в окно.

Она чуть замедляет движения, но не останавливается.

— Было. После смерти Рустама. Я шла по улицам, смотрела на витрины, на чужие лица, и всё казалось каким-то кино. Не мной снятым. А у тебя?

Я поворачиваюсь к ней.

— У меня всё началось с того, как Савва в одну секунду отложил планшет и сказал: “Говори” . Как будто я очередная задача в списке. Говори. Дальше мне работать надо. А я ведь… — я замолкаю, чувствую, как голос дрожит, — я ведь не про себя говорила. Про сына. Нашу невестку. Я хотела понять, как он её воспринимает. Что думает. Черт, я просто поговорить с ним хочу, не о работе а о семье, о сыне, о нас. А он…

— Списал тебя в устаревшие приложения, — спокойно закончила Зарема.

Я киваю.

— Да. Примерно так. И потом, когда ушёл, даже не оглянулся. И знаешь что? Поцеловал в макушку. Не в губы или в щеку, в макушку мать её, Зарем. И даже не с теплом — а как будто на автомате. Как будто я не человек, а привычка.

Зарема подходит ближе, садится напротив.

— Кир, ты сильная. Но ты не робот. И не обязана всё это держать в себе. Если муж уже живёт в другой реальности — не твоя вина. Но и не твой крест.

— Я ещё не уверена, — говорю почти шёпотом. — Но чувствую. Что-то там есть. Он меняется. Уходит в себя. Буквально исчезает . Зарем, ты не представляешь, как у меня внутри все горит.

— Представляю, — тихо отвечает она. — И мне кажется, тебе скоро всё станет ясно. Уверена ты то докопаешься до правды. Не ты первая, не ты последняя. Но точно — не та, кто будет глотать и терпеть.

Я глубоко вздыхаю. Смотрю на неё. Такая родная. Такая своя.

— Спасибо, Зарем. Ты, как всегда, вовремя.

— А я и не уходила. Ты только скажи, когда резать — я заточу нож.

Мы обе усмехаемся. Но я чувствую — внутри эта сталь уже точится. Не время ещё. Но скоро.

Очень скоро.

***

Я только сделала глоток капучино в своём кабинете, когда в дверь постучалась Алиса — наша администратор. Молоденькая, толковая, всегда с розовым блокнотом в руках и вечной тревогой в глазах.

— Кира Романовна… — она прикусывает губу, — извините, у нас небольшая… ситуация. Массажный. Клиентки недовольны. Просят вас .

Я закатываю глаза и ставлю чашку.

— Опять Василиса? — устало спрашиваю.

— Угу, — кивает. — Хотели Игната, но он же в отпуске. А они… ну, сами всё услышите.

Я поднимаюсь. Иду в сторону массажной зоны. Под каблуками звенит тишина, как перед бурей.

Открываю дверь — и меня встречает слишком громкий женский смех, запах клубничного масла и шелест шёлковых халатов.

Две девицы лет по двадцать пять валяются на массажных столах как в шезлонгах на Мальдивах. Загорелые, надутые губы, ногти как у ведьм, и золота на них столько, что можно было бы по дну ходить и не всплывать.

— Ну я ей так и сказала, — говорит одна, хохоча, — мол, если мужик ушёл, значит ты уже давно неинтересна. Старая и неинтересная баба. Сама виновата. А у нас с ним всё пушка — он за мной как пёс бегает, квартиру на Тверской, сумку за восемьсот штук, и вон даже массаж в какой-то бабской дыре, хотя тут запись на пару месяцев вперед . Я бы, честно, могла легко этот салон с потрохами купить — просто лень этим заниматься.

Я стою у двери. Секунда. Другая. Молчание. Потом медленно захожу, закрывая за собой дверь. Девки оборачиваются, у одной из них на лице — раздражение, у другой — ухмылка.

— Добрый день, — говорю спокойно. — Я — владелица этой “бабской дыры”, как вы выразились.

Они замолкают. Та, что только что смеялась, приподнимается, бросает на меня оценивающий взгляд.

— А, извините. Мы просто… ну это так, между собой.

— Между собой — это в комнате у подруги, а здесь клиенты. И персонал, который вы только что оскорбили. Василиса — мастер с высшим образованием и руками, к которым вы ещё не доросли. Игнат у нас в отпуске, и вы были об этом предупреждены.

Они переминаются, начинают переглядываться. Вижу — не ожидали, что кто-то поставит их на место.

— А если вы хотите купить мой салон, то боюсь — я не продаюсь. Ни бизнес, ни я сама. Да и денег не уверена, что хватит. Это не из тех историй, где мужик всё оплатил, а ты потом рассказываешь, какая ты “успешная”.

— Ну, извините, — бурчит одна.

— Принимаю, — отрезаю. — Но впредь, прежде чем орать про “старых жен” и “мужиков-баранов”, подумайте.

Выворачиваюсь, закрываю дверь и иду обратно. Алиса стоит в коридоре и хлопает глазами.

— Всё нормально, Алис. Василиса пусть доделает массаж, а этим — скидку не давать, даже если на коленях поползут.

Она молча кивает. А я иду дальше, слыша, как с каждым шагом внутри у меня растёт — не просто злость, а то самое ледяное спокойствие, после которого рушатся браки, бизнесы и судьбы.

Хочешь быть моложе, ярче, дерзче?

Окей.

Но ты, девочка, даже не представляешь, с кем связалась. И очень надеюсь, что та « старая жена» еще поставит тебя проходимку на место.