— Но она не сказала, — тихо кивнула Зарема. — Она просто пошла дальше. Уже без тебя.

Я кивнул.

Грудь сдавила тишина.

— Мне больно. Честно. Я думал, это всё можно починить. Хоть что-то. У нас же был… был и есть ребёнок. Мы были вместе. И вдруг — ни дома, ни жены, ни сына. Никого.

— А ты что ожидал, Савва? — Она перешла вглубь комнаты. — Что она устроит тебе драку на костях ваших отношений? Разобьёт тарелки, закричит, «вернись»? Ты же всё сделал так, чтобы тебе потом легче было уходить. Без истерик. Без привязанностей. Всё разложил по полкам. А теперь, когда стало холодно — вспомнил, что тепло было там, где ты сам всё взорвал? Ты сам согласился на все ее требования и что, думал Кира снизойдет поэтому и простит, шанс даст? Она не из тех.

Я молчал. Смотрел на деревянный стол, на вазу с сухоцветами. На её руки — спокойные, сложенные в замок.

— Ты же подписал всё, что она просила. Добровольно. Без боя.

— Потому что думал, она поймёт, что мне плохо, — прошептал я. — Что если я не борюсь — это не потому, что не люблю, а потому что… ну… не умею больше. Не знаю, как. Что просто… сломался.

Зарема покачала головой.

— Ты знал, как изменять. Как врать. Как влюбляться в двадцатилетних дурочек. Это ты умел. А теперь — что? Помощи хочешь? От меня?

— Да, — выдохнул я. — Ты же её подруга. Она тебе рассказывает. Ты знаешь, что у неё на сердце. Помоги, прошу. Я… я дна достиг. Даже сын со мной не говорит. Я будто умер. Только ещё хожу и дышу.

Зарема вздохнула и медленно села на край кресла.

— Ты уже всё сделал, чтобы стало поздно. Ты сам выбрал это дно. Ты плыл туда с удовольствием. И когда начал тонуть — никого уже не осталось рядом, кто хотел бы нырнуть за тобой.

— Я могу измениться. Правда.

— Ты не сможешь её вернуть, Савва. Это надо было думать раньше. Тогда, когда Кира приходила к тебе с ужином, а ты врал ей, что в офисе. Когда ты пил, а она плакала в ванной. Когда сын видел, как ты рвёшь материнское сердце. Когда ты предал их обоих. Ты уничтожил не только Киру, но и жизнь и веру в любовь и честность своего родного сына. Теперь там — пусто. И ты сам виноват.

Я встал.

Я подошёл ближе.

— Послушай… я… я ведь не только из-за неё пришёл. К тебе тоже. Мне плохо, Зарем. Одиноко. Очень. Мне не к кому идти.

Она резко подняла глаза. Я стоял рядом, ближе, чем позволено. Слишком близко.

— Мне нужно, чтобы ты была со мной. Ты… ты ведь такая красивая. Ты всегда мне нравилась. Я мог бы… помочь тебе. Скрасить твоё одиночество. Тебе же тоже мужик нужен. Принять решение. — Я наклонился, дотронулся до её плеча. — Мы оба одни теперь. Может быть… это шанс?

— Савва, — напряженно и строго даже, сказала она.

Но я уже склонился. Пытался коснуться губ, шеи, почувствовать тепло под тканью.

Она резко оттолкнула меня, так сильно, что я чуть не потерял равновесие и ударился о стену. На секунду повисла тяжелая тишина, как перед взрывом.

Зарема схватила вазу с полки — тяжёлую, стеклянную, с узором, и подняла на уровень плеча. В её взгляде было больше решимости, чем страха.

— Ещё раз, Мартынов, ещё один шаг — и я разобью это на твоей башке. Не испытывай. Не путай меня со своими одноразовыми куклами.

Я застыл. Огляделся. Потом бросил срывающимся голосом:

— Что, принцип такой — не спать с бывшим подруги? Или просто не с кем вообще?

Она даже не моргнула.

— Принцип — не впускать в жизнь мужчин, которые отравляют всё, к чему прикасаются. Принцип — не подставлять плечо тем, кто ради молоденькой дуры растоптал всё, что у него было. А ещё принцип — помнить, кто ты. Я всё ещё верна своему мужу, хоть он и умер. А ты — при живой жене, которая тебя любила, и при сыне, который считал тебя героем, не смог член удержать. Это дно, Мартынов. Самое настоящее.

Я сжал кулаки, разозлился. Я не просил морали. Я пришёл за шансом. За человечностью. А мне плеснули в лицо ледяную воду.

— Ты слишком много на себя берёшь. Просто давно не трахалась — вот и обозлённая, как сука. Могла бы хоть подруге помочь.

— А я как раз помогаю, — спокойно ответила она, в голосе сталь. — Помогаю ей тем, что таких как ты не подпускаю. От вас можно заразиться. Понимаешь? Вот именно — заразиться: цинизмом, фальшью, гнильцой. Я лучше одна, чем с кем-то вроде тебя. Мне одного мужчины в жизни хватило. Он ушёл, но я ему всё ещё верна. Потому что он был человек. А ты — даже не тень. Трус. Слабак. И позор.

Я побледнел. Не ожидал.

Никогда бы не подумал, что Зарема, спокойная, тихая, строгая — способна раздавить меня вот так, без крика, без сцены. Просто словами. Хладнокровно. Мощно.

Почти благородно.

Я отвернулся и пошёл к двери. Руки дрожали. Не от страха — от стыда. Или ярости. Или обоих сразу.

А она стояла с той самой вазой в руке — и даже не опустила её до тех пор, пока я не вышел и не хлопнул дверью.

Сука!

Ночь была тёмная, как похмелье. Воздух – с привкусом грязи и сигаретного дыма, что вязнет в ноздрях, как тоска в костях.

Я шёл по двору Зареминого дома, даже не помня, как вышел. Тротуар петлял, фонари мигали — один, как раз над парковкой, моргал так, будто сейчас сгорит. Символично. Как я сам.

Слова её всё ещё стучали в висках :

«Ты даже не тень… Трус. Слабак. Позор.»

От них внутри холодно. До костей. Не потому, что она не права, а потому что — слишком права. Слишком видит меня насквозь, будто я пластик прозрачный, и всё внутри — гниль, кислота и пустота.

Я остановился у остановки, сел на скамейку. Ковырнул ботинком мокрый окурок, вытащил из кармана пачку, достал сигарету. Руки дрожали. Стук зажигалки заглушал мысль, но ненадолго.

Если она расскажет Кире…

Я втянул дым, стиснув зубы.

Кира мне не поверит. Зареме она верит больше, чем священнику. Даже больше, чем себе. Они как сестры. Доверие у них — как старое дерево: уже не срубишь одним махом. Надо подтачивать, долго. Или…

Сыграть на боли. На сочувствии.

Я вдохнул поглубже. Медленно. Как будто вместе с дымом вытягивал из себя остатки гордости.

Скажу, что пришёл к Зареме, чтобы поговорить. Хотел попросить, чтобы уговорила Киру дать мне шанс. Что просил про сына. Что всё разваливается, и мне нужно хотя бы услышать, что не всё потеряно.

Остановился, прикрыл глаза.

Если Зарема расскажет, что я на неё полез — совру. Скажу, что это она… На эмоциях, после разговора. Захотела утешения. А я оттолкнул её, потому что мне нужна только Кира. Только она.

Надо, чтобы это звучало не как оправдание, а как покаяние. Как слабость. И любовь. И признание.

Я затянулся глубже, сигарета обожгла губы. Выбросил её, не докурив. Повернулся и двинулся прочь — куда глаза глядят, но ноги несли домой. Туда, где было пусто. Где стояла пустая переноска. Где кроватка детская так и осталась не собрана.

Сына забрали. Жена чужая. Подруга жены — враг.

Но я ещё не проиграл. Я Савва Мартынов, мать вашу. Я умею возвращать себе своё.

Я просто пока ещё не нашёл правильную ложь.

Но найду. Надо только дышать. И дождаться момента, когда Кира снова посмотрит на меня не через прицел, а просто — как на человека.

Я выжду. Я отыграю. Я сделаю из развалин мост. Лживый, шаткий — неважно. Лишь бы снова быть ближе. Лишь бы снова чувствовать её запах, слышать, как она ругается, как дышит.

Меня никто не бросал и она первой не станет.

Я всё ещё знаю, как она дышит ночью. Никто, даже этот адвокат с армянским именем, не знает. А я — знаю.

И это ещё не конец.

Кира

Я стояла у окна, держала в руке чашку с облепиховым чаем и смотрела, как пар поднимается лёгкой дымкой.

Рабочий день в салоне только начинался. Клиенток ещё не было, тишина, тёплая, почти уютная… если бы внутри не бурлило всё, как в кастрюле, забытой на плите.

Я не могла выкинуть из головы взгляд Саввы, когда я стояла у него в квартире с этим крошкой на руках. Не мог поверить, что всё действительно рухнуло. Что я не боюсь. Что я пошла до самого конца.