— Матвей?

Тишина.

Я набираю. Один гудок. Второй. Пятый.

Гудки идут — никто не берёт.

Сердце в горле. Я уже почти кричу в трубку:

— Матвей, ты где? Что происходит?

Нет ответа.

Смотрю в пустоту. Становится холодно от тревоги.

Может случилось что-то? Может он…

Нет, нет. Не смей. Не вздумай.

В этот момент — вибрация.

Я смотрю на экран.

Матвей:

«У Иры начались роды. Я в родзале. Мам, держи за нас кулачки.»

Я сжала телефон в ладони так, что он хрустнул.

Роды.

Сейчас.

Она рожает. Этого ребёнка.

Ребёнка Саввы.

Я смотрю в одну точку. Ничего не чувствую.

Ни гнева. Ни боли. Только тупое, полное оцепенение.

Как будто я — не Кира. А оболочка.

И вдруг — всё начинает накрывать.

Сейчас.

Сейчас мой сын станет отцом.

Сейчас эта сука родит.

А я…

Я знаю, что это — не его ребёнок.

Что всё это — ложь, паутина, предательство.

Я поворачиваюсь. Медленно. Как под водой.

В голове только одно:

"Сказать. Сейчас. Прямо туда поехать и сказать."

Но…

Я вспоминаю, как он мне писал: «Мам, я в родзале» — со всей этой трепетной гордостью, радостью, страхом.

Я стою на месте. Прижимаю телефон к груди.

И говорю в тишину:

— Не сегодня. Не сегодня, Матвей. Радуйся. Пусть хотя бы сейчас ты будешь счастлив… Пусть у тебя будет одна ночь — до того, как мир рухнет.

***

Я не знала, куда себя деть. Вернулась домой в надежде, что его там нет и не ошиблась.

В квартире всё казалось чужим. Даже стены. Даже я сама. Всё — будто не моё.

Я достала телефон, пальцы дрожали. Открыла контакты. Прокрутила до «З». Зарема и набрала.

— Зарем... Ты дома?

— Привет. Да. А что?

— Можно я приеду? Просто… Я не могу быть одна.

— Конечно можно. Я сейчас чайник поставлю. Как раз с магазина вернулась. Приезжай.

Через двадцать минут я уже стояла у неё на пороге. Мы жили не особо далеко.

Зарема открыла мне в спортивных штанах и мягком свитере, волосы растрёпаны, без макияжа — настоящая, своя, живая. Я в неё вцепилась как в спасательный круг.

— Проходи. Всё уже готово.

На столе — чай, лимон, какие-то печенья. Я села. Сняла пальто. Помолчала. Она села рядом, не торопила.

— Кира…

— Я не знаю, как это сказать. Я…

— Просто говори.

И я начала.

Сначала — сбивчиво. Потом — уже без остановки.

Всё.

Про Иру. Про живот. Про Савву. Про переговорку. Про слова: «этот ребёнок мой» .

Про то, как сердце остановилось у двери.

Голос предательски дрожал, и слёзы стекали по щекам, но я не вытирала их.

Пусть катятся.

Пусть вытекут все.

Зарема молчала. Не перебивала. Только однажды, когда я всхлипнула:

— Он... он предал не только меня. Он предал сына.

— Да, — тихо сказала она. — Самым подлым образом.

— И что мне теперь делать, Зарем? Сказать Матвею? Или молчать? Дать им вот так дальше жить?

— Я не дам тебе совета. Это только ты можешь решить. Но ты не одна. Ты меня слышишь, Кир? Ты не одна.

— А я себя такой чувствую. Будто я последняя на этой грёбаной земле.

Мы долго сидели в тишине.

Чай остывал.

Печенье осталось нетронутым.

Она постелила мне на диване, сама ушла в спальню, но прежде, чем закрыть дверь, сказала:

— Ты можешь не спать. Можешь ходить, рыдать, что хочешь. Здесь можно всё. Здесь ты в безопасности.

И я действительно не спала.

Лежала, свернувшись на боку, и смотрела в темноту.

А потом, сквозь всё это горе, пришла одна единственная мысль, как огонёк:

Я выживу.

Я всё равно выживу.

С ним или без него. Но точно — не в этой лжи. И сына там не брошу.

Кира

Утро.

Тусклый свет через шторы.

На диване — мятая простыня, под головой чужая подушка.

Сначала — секундное забытьё.

Покой.

А потом всё, как холодная волна:

Живот Иры.

Ребёнок.

Переговорная.

Савва.

«Этот ребёнок мой».

Я медленно села.

Руки дрожали. Всё тело ломило от того, как я лежала, свернувшись, будто пряталась от мира. Но больше не хотелось прятаться.

На кухне был запах кофе. Зарема стояла у плиты в пижаме, на плече — полотенце.

— У тебя глаза совсем другие, — сказала она, повернувшись. — Как будто ночь тебя выжгла, а не просто прошла. — Возможно, так и есть. — Кофе хочешь? — Очень.

Она поставила кружку передо мной. Кофе был крепкий, с каплей молока — как я любила. И было что-то невыносимо болезненно тёплое в этом простом жесте.

В этот момент зазвонил телефон. Савва. Я не взяла.

Через минуту — снова. И снова. И снова. Пять, шесть, семь вызовов подряд. Я включила беззвучный. Телефон продолжал мигать.

— Он что, с ума сошёл? — пробормотала Зарема. — Возможно. — И что ты собираешься? — Пока — ничего. Я не знаю, что делать. Только знаю одно — я не хочу с ним говорить, пока не вернусь к себе. Не к роли жены, не к чьей-то половинке. К себе. — Тогда ты уже сделала первый шаг. — Сделала. Только страшно. — Конечно страшно. Но страшно — не значит "неправильно".

Я молча смотрела в кружку. Телефон лежал на столе. Савва. Снова. И снова. Потом — пауза. И смс:

«Где ты? Я волнуюсь, чёрт побери. Возьми трубку. Надо поговорить. Это важно. Я не хочу всё потерять. Я вспылил, прости. Кира, ответь».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри меня уже не рвётся ничего в клочья. Появлялась структура. Опора. Грусть — да. Гнев — конечно. Но и ясность. Новая. Ранее мне не знакомая.

— Зарем… — Ммм? — Я хочу поехать домой. Умыться. Сменить одежду. — Конечно. Так и нужно. Ночь прошла и слезы с ней вместе. — И потом… может быть, поеду к сыну. Не говорить всё, нет. Просто… быть рядом. А дальше посмотрим. Но я точно всё скажу.

Я допила кофе, медленно, будто это был обряд. Собралась. Обняла Зарему. Долго. Молча. Тепло.

В такси я смотрела в окно, а телефон снова завибрировал. Савва.

Я удалила вызов. Затем — включила режим "Не беспокоить". И точно не от страха. А от выбора. Я устала от него и его лжи.

***

Квартира встретила тишиной. Пахло выветрившимся кофе. Пахло вчерашней жизнью. Я сняла пальто, ботинки, медленно прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Мешки под глазами, тусклая кожа, бледные губы.

Сняла кольцо. Молча. Без надрыва. Просто — взяла и сняла. На коже — бледный след, как от ожога. Смотрела на него долго. Потом положила кольцо в ящик. Закрыла.

На кухне — включила чайник. Хотела тишины. Хотела понять, кто я теперь. Но в голове — не умолкал голос Саввы. «Где ты?» «Не хочу всё потерять…» «Надо поговорить…»

Телефон молчал. Как будто понял — хватит. Я села у окна. И вдруг — смс от Матвея:

«Мам, не переживай, всё хорошо. Ты бабуля!».

Я сжала телефон в руке.

Как же хотелось закричать. Как же болело. Но я не закричала. Я сделала глоток чая. И просто сидела, прижав ладонь к груди. Бабуля… Спустя какое-то время я стояла перед шкафом. Долго. Смотрела на платья, блузки, костюмы. И вдруг — выбрала то самое ненавистное серое, шерстяное, с высоким воротником. Строгое. Одевалась, как на бой.

Зазвонил телефон. Савва.

Я взяла трубку.

Впервые. — Алло. — Кира… — Да. — Где ты была? — У Заремы. — Почему ты не отвечала? — Потому что не хотела. — Я волновался. — И я волновалась. Но не о тебе.

Пауза.

— Кира, нам надо поговорить. — Да. И мы поговорим. Но на моих условиях. И не дома.

Я повесила трубку. Собрала волосы в хвост. Взяла ключи. Поехала в роддом. Не заходить, нет. Просто быть рядом. Сидеть в машине, ждать, быть подальше, но не исчезать.