– Да, сэр, – сказал Джек.

Каким необычайно унылым и пустым бывает период ожидания, который следует за всей суетой подготовки, когда сундуки завязаны и вынесены на причал, и дом снова погружается в прежнюю тишину, и еще не настало время прощаться. В этом периоде пассивного ожидания есть что-то особенно мучительное.

Был вечер последнего дня в Мальборо, и Джек и Нелли Паркер стояли у окна в косых лучах зимнего дня, глядя вниз, на причал. Накануне коварная мартовская погода внезапно снова превратилась в зимнюю, и почти весь день шел снег, теперь он быстро таял на солнце. Повсюду бежала вода, струилась, капли сверкали в ярком косом свете заходящего солнца. Снег все еще лежал широкими белыми пятнами тут и там в укромных местах, но на дорожке и на ступеньках дома он превратился в мокрый тонкий слой полузамерзшей слякоти. Нелли была очень молчалива, стоя там и глядя на реку за завесой зимних деревьев.

– Интересно, как сильно ты будешь скучать по мне? – сказал Джек.

Она повернулась и посмотрела прямо на него, но не ответила.

– Я буду скучать по тебе, – сказал он. – Не могу сказать, как сильно я буду скучать по тебе. Я буду думать о тебе все время.

– Правда, Джек?

– Да, разумеется. Ты часто будешь думать обо мне?

– Конечно, буду.

Затем она вдруг протянула к нему руку, и он взял ее и задержал в своей, а она позволила ей остаться там. Ему казалось, что он едва может дышать, и пока она стояла там, совершенно неподвижно, а он держал ее за руку, он видел, как ее девичья грудь, теснимая дыханием, поднимается и опускается.

– Ты будешь скучать по мне? – сказал он наконец почти шепотом. – Значит, ты будешь скучать по мне? Я буду скучать по тебе… о, как я буду скучать по тебе!

– Да, я буду скучать по тебе, – прошептала она.

Она стояла рядом с ним. Ее платье и рука касались его, и он трепетал. Ему хотелось сказать что-нибудь из того, что так распирало его грудь, но слова свинцом повисли на губах, а сердце билось так сильно, что он едва мог дышать. Она не убрала свою руку из его ладони, пока стояла там.

Затем внезапно послышались чьи-то шаги, и она отдернула руку. Это была мадам Паркер.

– Джек, – сказала она, – я искала тебя повсюду. Что ты здесь делаешь?

И она перевела взгляд с него на Нелли.

– Что делаю? – глупо сказал Джек. – Ничего не делаю.

А Нелли Паркер отошла от окна.

– Полковник Паркер хочет видеть тебя у себя на минутку, – сказала мадам Паркер. – Тебе лучше пойти прямо сейчас.

И если она и подумала о том, что здесь что-то происходило, то ничего об этом не сказала.

В тот вечер у Джека не было возможности снова поговорить с Нелли Паркер до самой последней минуты, когда она ушла спать. Ему показалось, что она избегает даже смотреть на него. Она очень тихо сидела рядом с отцом, слушая, что он говорит, но сама молчала. Она пошла спать раньше других, негритянка-служанка стояла у двери со свечой в руках. Нелли протянула Джеку руку. Ее отец и мать наблюдали за происходящим.

– Спокойной ночи, – сказала она, – и попрощаемся.

Она подняла глаза и долго и пристально посмотрела на него.

Джек держал ее за руку, отчетливо вспоминая, что произошло в тот день.

– И ты не проснешься, чтобы проводить меня утром? – спросил он.

Он все еще держал ее за руку.

– Может быть, я так и сделаю.

– Ты сделаешь, я знаю, что сделаешь.

– Ну, Джек, ты уйдешь раньше, чем мы проснемся, – сказал полковник Паркер. – Вы должны отплыть до семи часов.

А потом она ушла.

Джека разбудил скрежет задвижки, гулкие шаги человека, входящего в его комнату, и скользящий свет свечи, падающий на стены, а затем на его лицо. Это был слуга полковника Паркера, Робин, который пришел с зажженной свечой и кувшином горячей воды.

– Вам пора вставать, мастер Джек, – сказал он, – уже шесть часов.

Даже в момент пробуждения от сна, в который он мгновенно погрузился прошлой ночью, он осознавал нечто важное, маячившее на заднем плане наступающего дня, но не мог в первое мгновение осознать предстоящие события своей жизни. Затем его внезапно осенило, и он соскочил с кровати на холодный пол, в холод темной комнаты. Ему пришло время уезжать.

Робин помог ему, когда он одевался онемевшими пальцами, стуча от холода зубами.

– Лодка полностью загружена и ждет, мастер Джек, – сказал мужчина, – и они готовы отправиться, как только вы позавтракаете и подниметесь на борт.

– Сегодня утром очень холодно, Робин, – сказал Джек.

– Да, сегодня морозное утро, сэр.

Чуть погодя Джек спросил:

– Мисс Нелли уже встала?

– Мисс Нелли! – воскликнул Робин с явным удивлением. – Ну, мастер Джек, она встанет только часа через три.

– Я подумал, может быть, она встанет, чтобы проводить меня, – неловко попытался объяснить Джек.

Он нашел накрытый для него внизу завтрак при свете множества свечей, сел и сразу же принялся за еду, ему прислуживали Робин и негр. Все огромные пространства были холодными и сырыми от утреннего мороза. Пальцы Джека закоченели от холода, дыхание вырывалось облачком в свете свечей. Он ел со все большей уверенностью в том, что Нелли Паркер не проснется, чтобы проводить его. По мере того как в нем росла эта уверенность, ему казалось, что в таком пренебрежении есть что-то необычайно бессердечное. Он никогда бы так с ней не обошелся. И при этой мысли в нем внезапно вспыхнул гнев против нее. Затем с угасающей надеждой ему пришло в голову, что, может быть, она ждет его в библиотеке или гостиной. Он покончил со своим жалким завтраком и пошел туда, через холл, но там не было никого, кроме негра, разжигавшего камин. От разгоравшихся дров большими клубами поднимался дым, часть его уплыла в сторону и теперь едким облаком висела в комнате. Прохладные просторы комнат казались пустыми, лишенными привычной жизни. Пока он стоял, медля, кто-то прошел через холл; это был Робин, он нес пальто.

– Они ждут вас на причале, мастер Джек, – сказал он.

Тогда Джек, с упавшим сердцем, точно понял, что ему больше не суждено ее увидеть.

Робин подал ему пальто, и он сунул руки в рукава, затем вышел из дома и направился на причал. Солнце еще не взошло, и утренний воздух был пропитан леденящим холодом нового дня. Кое-где, где вчерашний мокрый снег еще не весь растаял, он снова превратился в скользкие пластинки, которые хрустели у него под ногами. Он повернулся и посмотрел назад, на дом. Он мог видеть ее комнату, там было темно. Затем он снова повернулся и снова пошел к причалу, дыша с трудом. Подумать только, она не пришла попрощаться с ним перед его отъездом!

Лодка ждала его, и штурман стоял на причале, переступая с ноги на ногу и хлопая себя по бокам. Джек спустился в лодку, и штурман последовал за ним. Матросы оттолкнули лодку ударами весел, а затем начали грести к шхуне, где на вантах все еще висел фонарь, тускло мерцавший в разгоравшемся дневном свете. Затем они оказались на борту.

Джек спустился в каюту, все еще серую от раннего света. Оба его сундука были там, и два его свертка, и он сел среди своих вещей, ошеломленный. Вскоре он снова поднялся на палубу. Они были уже посреди реки. Солнце только что взошло, и красный свет озарил фасад большого дома, теперь отчетливо видневшийся сквозь голые деревья. Джек стоял, держась за леер, глядя на дом, его глаза затуманились, и на мгновение все исчезло из его поля зрения. Она не пришла попрощаться с ним, и это было больнее всего.

Джек написал в Мальборо из Джеймстауна, и еще раз из Йорктауна перед самым отплытием – письма, полные тоски по дому. Возможно, самыми несчастливыми часами в его жизни были те один или два, когда с полуюта огромного корабля он видел, как утесы Йорктауна остаются все дальше и дальше за кормой, в то время как один за другим большие квадратные паруса высоко над головой расправлялись навстречу быстрому холодному ветру, который с гудением уносился на восток, гоня перед собой волны с белыми шапками. Он не чувствовал ветреного великолепия утра, он был так переполнен тяжестью своей меланхолии, что не мог устоять на месте ни минуты, а постоянно шагал взад и вперед, взад и вперед по палубе, его душа была переполнена этой глубокой, томительной тоской по дому. Несколько пассажиров – две дамы, молодая и пожилая, и с полдюжины джентльменов – тоже стояли, глядя на берег, который оставался позади, и все же Джеку казалось, что, несмотря на такое общество, он был более одинок, чем когда-либо за всю свою предыдущую жизнь.