Он инстинктивно пригнулся, одновременно нанеся удар саблей вверх

Другим подобным воспоминанием о его присутствии было то, как однажды он неожиданно появился на лужайке, где собралась компания, и пощупал ее пульс прямо на глазах у всех.

Такие глупые маленькие фрагменты воспоминаний, как правило, влекут за собой какие-то смутные цепочки ассоциаций, из-за чего надолго остаются в памяти.

По какой-то такой неуловимой причине все мелкие обстоятельства одного ничем не примечательного воскресного утра стали сокровенной частью жизни Джека. В тот день он поехал в приходскую церковь вместе с семьей Паркеров в большой карете. Накануне шел дождь, но в тот день воздух был полон теплого, сочного осеннего солнечного света, который падал через окна кареты на колени полковника Паркера и на его собственные колени, приятно согревая ноги. Дорога была покрыта липкой грязью, и четверка лошадей с усилием тащила огромную раскачивающуюся карету по глубоким колеям. Нелли Паркер и ее мать сидели напротив, молодая девушка, совершенно не замечая его пристального взгляда, разглаживала ленточки-закладки своего молитвенника, – обычные мелочи, по какой-то причине так глубоко проникшие в его сознание, что память всегда возвращалась к ним, точно воспроизводя детали. Церковь была вымощена кирпичом, и он даже помнил, что в то утро было очень холодно и сыро, и как только он пошевелил пальцами ног в башмаках, обнаружил, что они онемели и стали холодными как лед.

Когда проповедь закончилась, дамы и господа некоторое время стояли группами на церковном дворе, залитом желтым солнечным светом, который казался очень мягким и теплым после холодного и влажного внутреннего интерьера. Большая часть дам собралась в группу поболтать. Трое или четверо джентльменов стояли рядом с ними, время от времени вставляли словечко, иногда смеялись. Полковник Паркер, мистер Бэмфилд Оливер и мистер Картрайт стояли вместе, обсуждая табак, и с того места, где он стоял, было слышно монолог мистера Оливера, который звучал примерно так:

– Я не могу понять, – тут он предложил другим джентльменам понюшку табаку из прекрасной серебряной табакерки с позолотой, – я не могу понять, это был самый хороший табак, какой я когда-либо поставлял, и если с ним что-то не так, как жалуется Свит, бочки, должно быть, были вскрыты при переноске. Я уверен, что это не ошибка Джаркинса, потому что он лучший упаковщик, который у меня есть. – И так далее, и тому подобное.

Все это время Джек оставался возле Нелли Паркер, держа в руке ее молитвенник. Он увидел, что немного поодаль Гарри Оливер и две его сестры разговаривают с миссис Картрайт. Он знал одну из молодых леди; другая, которая некоторое время отсутствовала дома, была ему пока незнакома. Он почувствовал, что она пристально смотрит на него, и вскоре увидел, как она что-то шепчет своему брату. Он старался казаться безразличным, но в то же время предчувствовал, что она говорила со своим братом о нем и его приключениях. Внезапно Гарри Оливер расхохотался.

– Что ж, мастер Джек, – воскликнул он, – вот еще одна молодая леди отдала вам свое сердце и считает вас героем. Слава о ваших пиратских приключениях, похоже, дошла до Бермудских островов.

Бархатистые щеки молодой леди, смуглые, как у ее брата, окрасились густым румянцем, и она резко отвернулась. Джек почувствовал, что краснеет от сочувствия, а Нелли Паркер, глядя на него, разразилась смехом.

Другое воскресенье, когда в Мальборо впервые было получено известие о схватке при Окракоке и смерти Черной Бороды, имело, возможно, больше оснований для того, чтобы удержаться в его сознании, чем этот малозначимый фрагмент.

Нелли Паркер ушла в свою комнату после обеда, и дом казался необычайно пустым без ее присутствия. Джек сидел в библиотеке и читал. Время от времени слова сами собой складывались в мысли, но в течение долгих промежутков времени он читал, не понимая, что читает, он думал о ней. Солнечный свет проникал через широко открытые окна и лежал большими квадратами на полу, и медь гвоздей в кресле, диване и подставке для дров, ловя свет, сияла, как звезды, и комната была полна чистого сияния. В огромном камине потрескивая, полыхал огонь, а на столе стояло блюдо с яблоками.

Вдруг он услышал, как внезапно открылась дверь и зашелестело платье. Он мгновенно понял, кто это вошел – он чувствовал это каждой клеточкой, но не поднимал глаз. Затем он услышал, как она ходит по комнате.

– Что ты читаешь? – сказала она, наконец.

Джек взглянул на верхнюю часть страницы.

– «Комус» Мильтона, – ответил он.

– А, «Комус»! – повторила она. – Я вот только вчера папе читала.

Говоря это, она подошла и встала за его стулом, склонившись над ним и глядя в книгу в его руке, читая ее вместе с ним. Он чувствовал ее близость, казалось, каждый его нерв трепетал. Ее дыхание овевало его щеку, и платье касалось его плеча. Его сердце забилось сильнее, а дыхание стало чаще, но он по-прежнему не поднимал глаз. Она долго стояла позади него, совсем близко. Он почти слышал биение ее юного сердца, и ему казалось, что она, должно быть, ощущает какое-то мягкое эхо его собственной страсти. Внезапно она толкнула его локтем, выбив книгу у него из рук, а затем рассмеялась. Когда Джек наклонился, чтобы поднять книгу, в коридоре снаружи послышался чей-то голос. Это был Гарри Оливер, и она вспорхнула с того места, где стояла, мгновенно подлетела к стоявшему в отдалении стулу и уселась на него, моментально став серьезной.

В комнату вошел Гарри Оливер, и вскоре они с ней разговаривали и смеялись вместе, и весь тот мучительный восторг, недавно охвативший Джека, растаял в его сердце, растворился и исчез.

Эта страстная, невинная радость ранней любви! Как она наполняет все эти мелкие, мимолетные, нелепые события до краев своим трепетным золотым счастьем, своими пылкими муками глубокого восторга!

Вскоре после этого полковник Паркер позвал Джека в свой кабинет и вложил ему в руку пачку бумаг, сказав, что их только что прислали из Джеймстауна, и что они от лейтенанта Мейнарда, и что в Окракоке произошла стычка с пиратами, и что Черная Борода был убит.

– Что? – воскликнул Джек. – Черная Борода мертв? – А потом снова, через мгновение: – Черная Борода мертв!

Ему казалось невероятным, что такое может быть, он не мог этого осознать.

К письму прилагался список убитых и раненых, и Джек перечитал его, имя за именем – он знал почти всех.

– Как! – воскликнул он. – И Мортон тоже мертв, и Миллер, квартирмейстер, и Робертс, и Гиббонс… Да ведь это все командиры Черной Бороды, кроме Хэндса, которому повредили ногу в Бате.

– Мейнард говорит, что в Бате был хромой человек, которого они арестовали и привезли с собой.

– Тогда это, должно быть, Хэндс, – сказал Джек. – Тот, в кого Черная Борода выстрелил ради забавы, когда я был у них.

А потом он внезапно подумал о Нелли Паркер, и его сердце снова мучительно забилось.

Был конец ноября, когда мистер Бертон отплывал в Англию. Джек сопровождал его до Джеймстауна, и мистер Симмс, у которого были дела на фабрике в Йорктауне, тоже поплыл с ними на шхуне.

День был ясный, с мягким, прохладным ветром, под которым шхуна быстро удалялась, оставляя позади огромный кирпичный фасад Мальборо. Широкий поток воздуха и воды казался полным жизни и энергии, и Джек лежал у леера на теплом солнечном свете, завернувшись в плащ и полностью отдавшись мечтам наяву.

Он только что расстался с Нелли Паркер, и мысли были полны ею. В то утро она дразнила его больше, чем обычно.

– Думаю, ты бы не возражала, если бы я уехал от тебя навсегда, – вырвалось у Джека, когда они стояли в лучах яркого солнца перед большим домом. – Иногда мне кажется, что у тебя вообще нет сердца.

Вдруг она посмотрела на него совершенно серьезно.