Вдруг Урсела резко, пронзительно вскрикнула:

– Держите ее, она падает!

Это она о баронессе.

Затем старуха свирепо повернулась к Одноглазому Гансу.

– Дурак! – воскликнула она. – Зачем ты принес его сюда? Ты убил свою госпожу!

– Я не знал, – глупо сказал Одноглазый Ганс.

Но барон Конрад не умер. День за днем он лежал на своей жесткой кровати, то бормоча бессвязные слова в рыжую бороду, то яростно бредя в лихорадке, вызванной раной. Но вот он очнулся и посмотрел вокруг.

Он повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую; там сидели Черный Карл и Одноглазый Ганс. Двое или трое других слуг стояли у большого окна, выходившего во внутренний двор, тихо шутили и смеялись, а один лежал на тяжелой дубовой скамье, стоявшей у стены, и храпел во сне.

– Где ваша госпожа? – спросил барон через некоторое время. – И почему она сейчас не со мной?

Человек, лежавший на скамейке, вздрогнул при звуке его голоса, а те, кто стоял у окна, поспешили к его постели. Но Черный Карл и Одноглазый Ганс переглянулись, и ни один из них не произнес ни слова. Барон увидел этот взгляд и уловил его смысл, отчего приподнялся на локте, но тут же снова со стоном откинулся на подушку.

– Почему вы не отвечаете? – сказал он наконец глухим голосом, а затем обратился к Одноглазому Гансу. – У тебя что, дурак, нет языка, что ты стоишь, разинув рот, как рыба? Отвечай, где твоя госпожа?

– Я… я не знаю, – пробормотал бедный Ганс.

Некоторое время барон лежал молча, переводя взгляд с одного лица на другое, затем снова заговорил.

– Как долго я здесь лежу? – спросил он.

– Неделю, господин барон, – сказал мастер Рудольф, управитель, который только что вошел в комнату и теперь стоял у кровати рядом с другими.

– Неделю, – тихо повторил барон, а затем обратился к мастеру Рудольфу. – И часто ли баронесса была рядом со мной за это время?

Мастер Рудольф колебался.

– Отвечай мне, – резко сказал барон.

– Не… нечасто, – нерешительно сказал мастер Рудольф.

Барон долго лежал молча. Наконец он провел руками по лицу и задержал их там на минуту, затем внезапно, прежде чем кто-либо понял, что он собирается сделать, приподнялся на локте, а потом сел на кровати. Свежая рана раскрылась, на льняных бинтах появилось и расплылось темно-красное пятно; лицо барона казалось осунувшимся и изможденным, а глаза дикими и налитыми кровью. Он сидел, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, на лбу его выступили крупные капли пота.

– Мои туфли, – хрипло приказал он.

Мастер Рудольф шагнул вперед.

– Но, господин барон, – начал он и осекся, потому что барон так взглянул на него, что у того язык не повернулся продолжать.

Ганс увидел этот взгляд своим единственным глазом. Он опустился на колени и, пошарив под кроватью, достал пару мягких кожаных туфель, которые надел барону на ноги, а затем затянул ремешки выше подъема.

– Подставь плечо, – сказал барон. Он медленно поднялся на ноги и, преодолевая боль, так сжал плечо Ганса, что тот поморщился. Мгновение он стоял, как будто собираясь с силами, затем упрямо двинулся вперед.

В дверях он на мгновение остановился, словно охваченный слабостью, и там его встретил мастер Николас, его двоюродный брат, ибо управитель послал одного из слуг сообщить старику о намерениях барона.

– Вернись, Конрад, – сказал мастер Николас. – Тебе рано выходить.

Барон ничего не ответил, только взглянул на него налитыми кровью глазами и стиснул зубы. Затем продолжил свой путь.

Он медленно, с трудом прошел по длинному коридору, остальные молча следовали за ним, затем шаг за шагом поднялся по крутой винтовой лестнице, время от времени приваливаясь к стене. Так он добрался до длинного и мрачного прохода, освещенного только светом маленького окошка в дальнем конце.

Он остановился у двери одной из комнат, выходившей в этот коридор, постоял мгновение, затем толкнул ее.

Внутри никого не было, кроме старой Урселы, которая сидела, тихонько напевая, у камина со свертком на коленях. Она не видела барона.

– Где твоя госпожа? – глухо спросил он.

Она сидела, тихонько напевая, у камина со свертком на коленях

Старая нянька, вздрогнув, подняла глаза.

– Господи, благослови нас, – воскликнула она и перекрестилась.

– Где твоя госпожа? – повторил барон тем же хриплым голосом и, не дожидаясь ответа, спросил. – Она умерла?

Старуха с минуту смотрела на него, моргая слезящимися глазами, а потом вдруг разразилась пронзительным, протяжным воплем. Барону не нужно было другого ответа.

Словно в ответ на плач Урселы, из свертка, лежавшего у нее на коленях, донесся тонкий жалобный писк.

При этом звуке кровь бросилась в лицо барону.

– Что это у тебя? – спросил он, указывая на сверток на коленях старухи.

Она откинула покрывало, там лежал бедный, слабый, маленький ребенок, который снова тихонько запищал.

– Это ваш сын, – сказала Урсела, – которого дорогая баронесса оставила нам, когда ангелы забрали ее в Рай. Прежде чем покинуть нас, она благословила его и дала ему имя Отто.

Здесь зеркальные воды Рейна, в которых отражается голубое небо и плывущие по нему белые облака, плавно огибают выступающую точку земли, Санкт-Михаэльсбург, который поднимается над заросшими тростником берегами, на пологом холме, пока не станет резким и четким на фоне неба. Низкорослые виноградники покрывали подножие холма, а поля, сады и фруктовые сады украшали вершину, где находился монастырь Санкт-Михаэльсбурга – Белый Крест на Холме. Там, за белыми стенами, где лежал теплый солнечный свет, царила блаженная тишина, время от времени нарушаемая лишь криком петуха или громким кудахтаньем кур, мычанием коров или блеянием коз, одиноким голосом в молитве, слабым звучанием отдаленного пения или гулким звоном монастырского колокола с высокой колокольни, с которой открывался вид на холм, долину и плавно текущий извилистый ручей. Никакие другие звуки не нарушали тишины, ибо в этом мирном убежище никогда не было слышно лязга доспехов, стука подкованных железом копыт или хриплого призыва к оружию.

В те далекие темные времена не все люди были злыми, жестокими и свирепыми; не все были разбойниками и тиранами, сеющими ужас, даже в то время, когда люди сражались со своими соседями, а вместо мира и справедливости царили война и грабеж.

Аббат Отто из Санкт-Михаэльсбурга был благодушным, смиренным старцем с бледным лицом; его белые руки были мягкими и гладкими, и никто бы не подумал, что они могли знать жесткое прикосновение рукояти меча и копья. И все же во времена императора Фридриха – внука великого Барбароссы – никто не мог сравниться с ним в воинской доблести. Но вдруг – почему, никто не мог сказать – с ним произошла перемена, и в расцвете своей юности, славы и растущей власти он отказался от всего в жизни и вошел в тихое святилище этого белого монастыря на холме, подальше от суеты и раздоров мира, в котором пребывал раньше.

Говорили, что это произошло потому, что дама, которую он любил, любила его брата, и что, когда они повенчались, Отто из Вольбергена покинул храм с разбитым сердцем.

Но подобные истории – это старые, давно известные песни.

Конский топот и звон упряжи! Это одинокий рыцарь в полном вооружении ехал верхом по крутой дороге, которая петляла то влево, то вправо среди виноградников на склонах Санкт-Михаэльсбурга. Полированный шлем и латы сверкали на полуденном солнце, ибо в те дни ни один рыцарь не осмеливался ездить по дорогам, иначе как в полном боевом доспехе. Рыцарь держал сверток, прикрытый складками грубого серого плаща.