Стаи грачей и галок кружились у ног этих рожденных в воздухе существ

Его жесткие, коротко подстриженные волосы спускались так низко на лоб, что между ними и кустистыми черными бровями виднелась только узенькая полоска лба. Один глаз был слеп; другой мерцал и сверкал, как искра, под нависшими бровями. Многие говорили, что Одноглазый Ганс пил пиво с троллем, и тот дал ему силу десятерых, потому что он мог согнуть железный вертел, как ветку орешника, и поднять бочку вина с пола на уровень головы так же легко, как корзинку с яйцами.

Сам Одноглазый Ганс никогда не отрицал, что пил пиво с троллем, ему нравилось, что о нем ходили такие слухи. И вот, подобно полудикому мастифу, до смерти преданному своему хозяину, но только ему одному, он шел своим угрюмым путем и жил своей угрюмой жизнью в стенах замка, наполовину уважаемый, наполовину наводивший страх на других обитателей, потому что шутить с Одноглазым Гансом было опасно.

Барон Конрад и баронесса Матильда сидели вместе за утренней трапезой на высоких креслах за длинным, тяжелым деревянным столом, уставленным грубой пищей – черный хлеб, вареная капуста, бекон, яичница, филе дикого кабана, колбасы, такие, какие мы едим в наши дни, а также бутыли и кувшины с пивом и вином. За столом в определенном порядке сидели домочадцы и подручные барона. Четыре или пять неряшливых женщин и девушек прислуживали тем, кто шумно ел за столом, они сновали позади сидящих с деревянными или оловянными тарелками с едой, время от времени смеясь шуткам или присоединяясь к разговорам. Сильный огонь полыхал, потрескивал и ревел в большом открытом камине, перед которым растянулись две свирепые, лохматые, похожие на волков собаки. Снаружи дождь барабанил по крыше или стекал струйками с карнизов, время от времени холодный ветер врывался в открытые окна большой темной столовой и раздувал огонь.

На серой каменной стене висели доспехи, мечи, копья и большие ветвистые оленьи рога. Над головой изгибались грубые, тяжелые дубовые балки, почерневшие от времени и дыма, а под ногами был холодный каменный пол.

К плечу барона Конрада склонилась бледная, стройная, светловолосая баронесса, единственная во всем мире, ради кого свирепый хозяин Дракенхаузена оттаивал и становился нежным, единственная, на кого его свирепые глаза смотрели ласково, а в резком голосе звучала любовь.

Баронесса что-то тихо говорила мужу, а он смотрел в ее бледное лицо с нежными голубыми глазами.

– Не сделаешь ли ты это, – сказала она, – для меня?

– Нет, – прорычал он глубоким голосом, – я не могу обещать тебе больше никогда не нападать на городских жителей там, в долине. Как иначе я бы жил, если бы не отбирал у жирных городских свиней то, что наполняет нашу кладовую?

– Нет, – сказала баронесса, – ты мог бы жить так, как живут другие, ведь не все грабят горожан, как ты. Увы! Когда-нибудь с тобой случится несчастье, и если тебя убьют, что тогда станет со мной?

– Фу, – сказал барон, – оставь свои глупые страхи.

Но он мягко положил грубую волосатую руку на голову баронессы и погладил ее светлые волосы.

– Ради меня, Конрад, – прошептала жена.

Последовала пауза. Барон сидел, задумчиво глядя в лицо баронессы. Еще мгновение, и он мог бы пообещать то, о чем она просила; еще мгновение, и он, возможно, был бы избавлен от всех горьких бед, которые последовали за его решением. Но этому не суждено было сбыться.

Внезапно резкий звук нарушил тишину, превратив ее в мешанину звуков. Дон! Дон! – это был большой сигнальный колокол с Башни Мельхиора.

Барон вздрогнул от этого звука. Он посидел минуту или две, вцепившись рукой в подлокотник, словно собираясь встать, но так и не поднялся с кресла.

Все остальные шумно поднялись из-за стола и теперь стояли, глядя на него, ожидая его распоряжений.

– Ради меня, Конрад, – повторила жена.

Дон! Дон! – снова зазвонил колокол.

Барон сидел, опустив глаза в пол и мрачно хмурясь. Баронесса обеими руками взяла его руку.

– Ради меня, – умоляла она, и в ее глазах стояли слезы. – Не уходи на этот раз.

Снаружи донесся стук лошадиных копыт по вымощенному камнем двору, и те, кто находился в зале, стояли, удивляясь тому, что барон медлит. В этот момент открылась дверь, и вошедший протиснулся мимо остальных, это был Одноглазый Ганс. Он подошел к своему хозяину и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо.

– Ради меня, – снова взмолилась баронесса, но чаша весов уже качнулась.

Барон тяжело отодвинул кресло и поднялся на ноги.

– Вперед! – проревел он громовым голосом, и в ответ раздались бурные крики, громко топая, прошел он по залу и вышел в открытую дверь.

Баронесса закрыла лицо руками и заплакала.

– Ничего, моя птичка, – успокаивала ее няня, старая Урсела, – он вернется к тебе, как возвращался раньше.

Но бедная молодая баронесса продолжала плакать, спрятав лицо в ладонях, потому что он не выполнил ее просьбу.

Бледное молодое лицо, обрамленное светлыми волосами, смотрело во двор из окна наверху; но если барон Конрад Дракенхаузенский и видел его из-под забрала своего сверкающего шлема, то не подал виду.

– Вперед! – снова крикнул он.

Внизу прогремел подъемный мост, и они поскакали прочь, сквозь серую пелену дождя, стуча копытами и звеня доспехами.

Прошел день, наступил вечер, баронесса со своими прислужницами сидела у пылающего камина. Все болтали и смеялись, кроме прекрасной молодой баронессы и старой Урселы, одна сидела и все прислушивалась, другая сидела, подперев подбородок ладонью, молча наблюдая за своей молодой хозяйкой.

Настала ночь, серая и холодная, и вот вдруг снаружи, за стенами замка, раздались чистые звуки горна. Молодая баронесса вздрогнула, и ее бледные щеки вспыхнули.

– Прекрасно, – сказала старая Урсела, – рыжий лис снова возвращается в свою нору, и ручаюсь, он несет в зубах жирного городского гуся; теперь у нас будет прекрасная одежда, а на твоей красивой шее появится еще одна золотая цепочка.

Молодая баронесса весело рассмеялась.

– На этот раз, – сказала она, – я предпочту нитку жемчуга, похожую на ту, что носила моя тетя и которая была у меня на шее, когда Конрад впервые увидел меня.

Они поскакали прочь, стуча копытами и звеня доспехами

Минута проходила за минутой; баронесса сидела, нервно поигрывая браслетом из золотых бусин на запястье.

– Как долго его нет, – сказала она.

– Да, – отозвалась Урсела, – но это же не дружеская беседа с родней.

Пока она говорила, в коридоре снаружи хлопнула дверь, и по каменному полу зазвенели шаги. Лязг! Лязг! Лязг!

Баронесса поднялась на ноги, ее лицо просияло. Дверь открылась; румянец радости исчез, и лицо стало бледнеть. Одной рукой она вцепилась в спинку скамьи, на которой сидела, а другую крепко прижала к боку.

В дверях стоял Одноглазый Ганс, и черная беда читалась на его лице; все смотрели на него в ожидании.

– Конрад, – прошептала наконец баронесса. – Где Конрад? Где твой хозяин? – и даже губы ее побелели, когда она говорила.

Одноглазый Ганс ничего не ответил.

В этот момент в коридоре послышались мужские голоса и шарканье ног, несущих тяжелый груз. Шаги приблизились, и Одноглазый Ганс отступил в сторону. Шестеро мужчин с трудом протиснулись в дверной проем, неся носилки, на которых лежал благородный барон Конрад. Горящий факел, вставленный в железную скобу на стене, вспыхнул ярче от потока воздуха из открытой двери, и свет упал на белое лицо и закрытые глаза, и на доспехе стало видно большое красное пятно, и это не была ржавчина.