Обычные, земные вещи. И я слушал, кивал, отвечал, стараясь не думать о линии, о канатах, о диверсантах.

Мы строили башни из кубиков, и я с удивлением обнаружил, что сын уже пытается складывать их не просто в высоту, а с перевязкой швов, как настоящий строитель. Когда одна башня обрушилась, он не расплакался, как обычные дети, а сосредоточенно начал строить заново, меняя порядок кубиков.

— Весь в папу, — повторила Маша, сидя рядом с вышиванием. — Упорный.

В эти моменты я был абсолютно счастлив.

Осень в этом году была странной, словно взбесившейся. То мокрый снег, то заморозки, а потом вдруг, в конце октября, подул тёплый, влажный ветер с юга. Температура скакнула вверх, снег превратился в грязную кашу, а воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, как перед бурей.

И буря пришла.

Я проснулся среди ночи от грохота, от которого задрожали стёкла в оконных рамах. Комнату озарила ослепительная бело-синяя вспышка, выхватив из темноты испуганное лицо Маши.

— Господи, Егор, что это? — прошептала она, прижимая руки к груди. — Зимой? Гроза?

— Аномалия, — буркнул я, вскакивая с постели и подходя к окну.

За стеклом творилось светопреставление. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, разрывали ветвистые молнии. Они били в землю с яростью, несвойственной даже летним грозам. Гром не умолкал ни на секунду, сливаясь в сплошную канонаду. Дождь хлестал в стекло с такой силой, словно хотел пробить его насквозь.

— Не к добру это, — пробормотала Маша, крестясь. — Ой, не к добру. Старики говорят, зимняя гроза — к большой беде или к войне.

— Спи, — я задёрнул штору, хотя у самого на душе скребли кошки. — Это просто атмосферный фронт. Тёплый воздух столкнулся с холодным. Физика, Маша, просто физика.

Но физика в эту ночь была настроена против меня. Я стоял у окна и думал о линии. О наших столбах, торчащих на открытых полях. О проводе, протянутом между ними. Молния ищет самую высокую точку. Что если…

— Господи, — прошептал я. — Нет. Только не это.

— Что? — Маша испуганно посмотрела на меня. — Егор, что случилось?

— Линия, — я схватил плащ. — Если молния ударит в столб…

— Ты хочешь поехать прямо сейчас⁈ — она испуганно посмотрела на меня. — Ты с ума сошёл? Там… там же опасно!

— Машенька, там мои люди! Там бригады ночуют в шалашах вдоль трассы!

— Егор, пожалуйста. Дождись, пока закончится.

Я посмотрел в окно. Гроза бесновалась. Действительно, ехать сейчас было бы самоубийством. Молнии били одна за другой, превращая ночь в кошмарный калейдоскоп света и тьмы.

Я стиснул зубы и кивнул:

— Хорошо. Подожду. Но как только стихнет — я поеду.

Гроза продолжалась два часа. Два часа, в течение которых я ходил по кабинету, как зверь в клетке. Маша сидела в гостиной с Сашкой, который то плакал, то засыпал от усталости, зажав в кулачке свой штангенциркуль — единственное, что его утешало.

Когда наконец грохот стих и дождь превратился в мерную морось, я не стал дожидаться рассвета. Велел седлать лошадь и мы с Захаром выехали в ночь.

До линии мы добрались к утру. Ехали напрямик, через поля, месили грязь, в которой лошадь вязла местами чуть ли не по колено. Небо посветлело, но оставалось серым, затянутым пеленой облаков. В воздухе стоял запах озона, смешанный с чем-то едким, обожжённым.

Первые участки были целы. Столбы стояли, провод висел. Я проверял каждый пролёт, но всё было в порядке. Наш усиленный канат держал, узлы не развязались. Мужики из ближайшей бригады высыпали из шалашей, бледные и невыспавшиеся.

— Барин! — окликнул меня старший. — Вы чего так рано? Беда какая?

— Пока не знаю, — ответил я, не останавливая лошадь. — Линия работает?

— А мы ночью и не проверяли, — признался он. — Такое творилось! Молнии так полыхали, что в глазах рябило. Думали, конец света пришёл.

Потом я увидел дым.

Тонкая серая струйка поднималась над линией горизонта, там, где проходил участок через открытое поле. Сердце сжалось в комок. Я пришпорил лошадь.

Когда мы подъехали, Павел Соболев уже был там с ремонтной бригадой. Он выглядел так, словно только что вернулся с поля боя. Мокрый насквозь плащ, забрызганные грязью по самые бедра сапоги, а лицо — серое, с запавшими глазами. Мужики стояли вокруг столба, и молчание их было красноречивее любых слов.

Я спешился и подошёл.

Столб был обуглен. Чёрный, дымящийся, словно гигантская спичка, которую кто-то зажёг и забыл потушить. От верхушки вниз по дереву шла глубокая трещина, из которой ещё сочился смолистый дым. Изоляторы расплавились, превратившись в уродливые стеклянные сосульки, похожие на слезы.

А провод…

Провода просто не было. На протяжении трёх метров медь испарилась, оставив только оплавленные культи с обеих сторон. Изоляция обуглилась, от гуттаперчи остались чёрные хлопья, похожие на пепел. Они ещё тлели, источая едкий химический запах.

Наш хвалёный несущий канат выдержал. Он провис, почернел, местами обгорел, но не порвался. Хоть это.

— Молния, — констатировал Павел, подходя ко мне. Голос его звучал глухо, будто из бочки. — Прямо в столб попала. Мужики говорят, шарахнуло так, что в соседней деревне иконы со стен попадали. А здесь… было так ярко, что они проснулись. Столб загорелся полностью. Еле успели затушить.

Я подошёл ближе, поднял с земли кусок оплавленной меди. Он был холодным и мертвым в моей ладони, но ещё сохранял след чудовищной температуры — поверхность была пузырчатой, словно закипевшая.

— Мы идиоты, Паша, — тихо сказал я. — Просто самонадеянные идиоты.

— Почему? — удивился он. — Стихия же. Кто мог знать?

— Я мог знать! — рявкнул я так, что ворона, сидевшая на соседнем целом столбе, с карканьем взмыла в небо. — Я должен был знать! Мы построили гигантскую антенну длиной в сто сорок верст! Мы подняли металл на высоту и протянули его через всю губернию. Мы сами пригласили молнию в гости!

Я пнул обугленный столб, и от него посыпалась чёрная труха.

— Мы защитили линию ото льда. Защитили от ветра. Защитили от людей. Но мы забыли про электричество. Небесное электричество.

— И что теперь? — Павел смотрел на меня с растерянностью. — Каждый раз, как гроза, будем чинить?

— Если бы только чинить, — я потер переносицу, чувствуя, как начинает раскалываться голова. — Паша, ты понимаешь, что этот разряд пошел по проводу? В обе стороны.

Глаза Соболева расширились.

— Аппаратура…

— Она самая. На станции в Помахово, скорее всего, выгорели катушки приемника. А если там дежурил телеграфист в наушниках… — я не стал договаривать. Картинка была слишком страшной. — Срочно отправь гонца в Помахово и в Тулу, в наш центр. Пусть проверят людей и технику.

— Слушаюсь, — Павел махнул рукой одному из всадников, который немедленно помчался прочь.

Я обошёл столб, разглядывая повреждения. Удар был чудовищной силы. Электричество, которое я так старательно пытался приручить и заставить служить людям, показало свою истинную мощь. Мощь стихии, равнодушной к нашим планам.

— Сколько участков выгорело? — спросил я, уже зная ответ.

— Только этот пролёт, — Павел показал в обе стороны от разрушенного столба. — От соседних столбов до места удара изоляция целая. Молния ушла в землю.

Он подвёл меня к основанию столба. Земля вокруг была обгорелой, превратилась в чёрную корку, похожую на застывшую лаву. В радиусе двух аршин трава обуглилась, а влажная почва растрескалась, образовав узор, похожий на паутину.

— Здесь температура была выше, чем в кузнечном горне, — пробормотал я, присаживаясь на корточки и трогая пальцем чёрную корку. Она легко крошилась. — Несколько тысяч градусов. За долю секунды.

Я молчал, глядя на этот чёрный памятник моей глупости. Как же я забыл? Как мог забыть про молнии? В XXI веке каждая линия электропередачи, каждая антенна имели громоотводы, заземления, разрядники. Это была азбука, основы основ. А я, чёртов «попаданец» с высшим образованием, построил километры провода, торчащего в небо, и не подумал о защите.