Вокруг него кипела жизнь. Но это был не базарный хаос старой Севильи. Это была Биржа.

В центре огромного зала, под сводчатым потолком, висела гигантская грифельная доска. Мальчишки-писцы, одетые в одинаковые зеленые ливреи, бегали по лесам, обновляя цифры мелом.

«Перуанское серебро — фьючерс сентябрь 1533 — 450 мараведи за марку».

«Гвоздика (Молукки) — спот — стабильно».

«Акции Верфей Кадиса — рост 12 пунктов».

Алексей остановился, наблюдая за котировками. Люди в зале — купцы, агенты Фуггеров и Вельзеров, представители генуэзских банков — не кричали и не дрались. Они обменивались бумагами. Векселя. Облигации. Акции. Алексей научил их этому. Он дал им бумажные деньги, обеспеченные активами компании, и мир вздохнул с облегчением, перестав таскать сундуки с тяжелым металлом.

— Ваша Светлость, — рядом материализовался секретарь, молодой человек с цепким взглядом, выпускник недавно открытой «Школы Управления» (еще одно детище Алексея). — Курьер из Рима. Кардиналы утвердили повестку.

— Тридентский собор? — не оборачиваясь, спросил Алексей.

— Да, сеньор. Папа Климент, учитывая... кхм... убедительные аргументы вашего представителя, согласился смягчить риторику касательно «прав естественных народов». Булла Sublimis Deus будет издана раньше срока и в более жесткой формулировке. Индейцы признаются людьми, наделенными душой и правами собственности.

Алексей кивнул. Это стоило ему пяти процентов годовой выручки Компании, переведенной на счета Ватикана через подставные фонды во Флоренции. Но ROI — возврат инвестиций — был колоссальным.

— И что насчет Лютера?

— Немецкие князья успокоились. С тех пор как мы открыли им доступ к торгам акциями «Нового Света» в обмен на лояльность Императору, теологические споры стали... менее радикальными. Дивиденды примиряют лучше проповедей.

Алексей усмехнулся. Реформация захлебнулась не в крови религиозных войн, а в потоке золота. Он превратил религиозный конфликт в корпоративный спор хозяйствующих субъектов и погасил его слиянием активов. Европа все еще бурлила, но Тридцатилетней войны, превратившей Германию в руины в той, другой истории, здесь не будет. Просто потому, что война — это слишком дорогой и неэффективный бизнес-процесс.

Он вышел на балкон, выходящий на реку. Отсюда открывался вид, который стоил всех страданий Тихого океана.

Верфи.

Они тянулись на мили. Это были не кустарные мастерские, а заводы. Там, на стапелях, рождались не неуклюжие каравеллы с высокими надстройками, которые парусили и опрокидывались. Там строили клиперы. Узкие, хищные корпуса, скошенные мачты, сложная система парусов. Алексей нарисовал их по памяти, вспоминая модели из музеев и картинки «Катти Сарк».

Эти корабли доходили до Мексики за три недели. До Филиппин — за два с половиной месяца. Логистическое плечо сократилось втрое. Оборот капитала ускорился. Мир стал маленьким, компактным и понятным.

— Сеньор, вас ожидает дон Франсиско, — доложил секретарь.

Алексей вернулся в кабинет. За огромным столом, заваленным картами и отчетами, сидел Франсиско Писарро. В реальной истории этот человек был безграмотным свинопасом, уничтожившим империю Инков вероломством и жестокостью. Здесь он был главой «Перуанского Департамента» Компании. Одетый в строгий черный камзол, он выглядел не конкистадором, а суровым исполнительным директором.

— Ну что, Франсиско? — Алексей сел напротив. — Как там наш друг Атауальпа?

Писарро хмыкнул, разглаживая карту Анд.

— Великий Инка шлет привет и просит прислать еще инженеров-ирригаторов. И просит увеличить квоту на закупку альпак. Говорит, спрос на шерсть в Фландрии вырос, он хочет расширять производство.

— А золото?

— Золото идет по графику. Но Атауальпа прав, дон Фернандо. Сельское хозяйство выгоднее. Мы внедрили те культуры, о которых вы говорили... "картофель". Урожайность бешеная. Я отправил первую партию в Ирландию и Пруссию, как вы приказывали. Местные фермеры молятся на нас. Голода в Европе этой зимой не будет.

Алексей откинулся в кресле. «Мягкая сила». Самое страшное оружие. В той истории испанцы переплавили золотые сады Куско в слитки, а индейцев загнали в шахты Потоси, где те мерли тысячами. Здесь Алексей ввел карантин. Строжайший санитарный кордон. Оспа, корь, грипп — убийцы цивилизаций — были остановлены на побережье. Прививки (в примитивной форме вариоляции, которую Алексей заставил изучить своих медиков, используя опыт востока) спасли миллионы жизней.

Вместо того чтобы убивать рабочую силу, он сделал их партнерами. Младшими, зависимыми, но партнерами. Империя Инков стала вассальным протекторатом. Атауальпа сохранил трон, но принял «консультантов». Теперь вместо того, чтобы партизанить в горах, инки строили дороги и растили еду для половина мира.

— Что с Кортесом? — спросил Алексей.

Писарро поморщился.

— Эрнан бузит в Мексике. Он все еще мыслит категориями старой школы. Хочет быть вице-королем, требует автономии.

— Уволить, — равнодушно бросил Алексей. — Отзови его в Мадрид, дай почетную пенсию, титул маркиза и виллу. Если будет сопротивляться — активируй «Протокол 4». Аудит финансовой деятельности. У него рыльце в пуху по самые уши на хищениях серебра. Тюрьма за растрату пугает этих «героев» больше, чем отравленная стрела. На его место поставь... — Алексей задумался, перебирая в памяти картотеку кадров. — Поставь де лас Касаса. Пусть внедряет кодекс трудового права. Нам нужна стабильность в регионе, а не сожженные пирамиды.

Писарро кивнул и сделал пометку. Для него это было нормально. Он привык, что «Магеллан» (как все называли Алексея) видит мир как механизм, где каждую деталь можно смазать или заменить.

Когда Писарро ушел, Алексей остался один. Он подошел к огромному глобусу, стоявшему в углу. На нем не было белых пятен. Терра Аустралис, которую он велел «открыть» три года назад, уже поставляла шерсть. Северный морской путь пока был закрыт льдами, но экспедиции искали проход. Мир лежал под его ладонью — не завоеванный мечом, а опутанный торговыми путями, как паутиной.

Это была Империя, где солнце действительно никогда не заходило. Но это была империя клерков, инженеров и торговцев. Инквизиция превратилась в департамент по контролю идеологии и качеству. Армия стала охранным агентством.

Алексей вышел из кабинета и направился в сад. Ему нужно было дышать.

Его поместье в Севилье было островом покоя. Высокие стены отсекали шум города. Внутри цвели апельсиновые деревья, шумели фонтаны, построенные по мавританским чертежам, но с улучшенной гидравликой.

На траве, в тени кипариса, сидела женщина. Инти.

Она изменилась за эти десять лет. Юная дикарка с ножом исчезла. На ее месте была дама, одетая по европейской моде, но с экзотическим оттенком — в ткани ее платья угадывались узоры Анд, а на шее висело ожерелье из нефрита и золота. Она держала себя с достоинством королевы в изгнании, которая обрела новое королевство и сделала его своим.

Рядом с ней, на расстеленном турецком ковре, играли двое детей. Пятилетний Мигель пытался собрать из деревянных кубиков пирамиду, а трехлетняя Беатрис, хохоча, разрушала ее плетеным мячиком. Они были красивыми детьми — метисами с золотистой кожей, темными глазами матери и упрямым подбородком отца. В их венах текла кровь двух миров, и они были живым доказательством того, что эти миры могут не только сталкиваться, но и рождать нечто новое.

Алексей спустился по ступеням. Боль в ноге привычно кольнула, но он даже не поморщился.

Инти подняла голову. В ее взгляде больше не было того обвинения, что на пляже Мактана десять лет назад. Там была мудрость. И спокойствие женщины, которая знает, что держит руку на пульсе истории не меньше, чем ее муж.

— Писарро шлет добрые вести, — сказал Алексей, садясь рядом. — Атауальпа принял наших агрономов. Картофель приживется в Пруссии.

— А люди? — спросила она. — Мой народ?

— Они живы, Инти. Они работают. У них есть школы и больницы. Они платят налоги, а не отдают жизни на алтарях. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это компромисс. Лучший из возможных.