Для них, стоящих на краю бездны, рабство казалось раем.

— Развязать их! — скомандовал Алексей. — И отправить на работы. «Виктория» нуждается в кренговании. Пусть счищают ракушки с днища. Зубами, если понадобится.

Матросы бросились выполнять приказ с рвением фанатиков. Они были спасены. Они были сломлены и пересобраны заново. Теперь это были самые лояльные люди во флоте — люди, которые знали цену дыханию.

Но спектакль был еще не окончен. Оставались главные актеры.

Алексей кивнул Эспиносе.

— Приведите капитанов.

Двое дюжих португальцев выволокли из наспех сколоченного сарая Гаспара де Кесаду и Хуана де Картахену.

Кесада, бывший капитан «Консепсьона», представлял собой жалкое зрелище. Тучный, привыкший к роскоши человек, он сломался первым. Его лицо было распухшим от слез, борода всклокочена, дорогие штаны испачканы. Он визжал, упираясь пятками в землю, и пытался укусить конвоиров.

Картахена был иным. «Родственник» епископа Фонсеки, королевский веедор, гранд Испании. Даже сейчас, в разорванном камзоле, с кровоподтеком на скуле, он старался держать спину прямо. В его глазах горела не мольба, а холодная, высокомерная ненависть. Он смотрел на Алексея как на грязь, случайно попавшую на его бархатный плащ.

— На колени! — рявкнул Эспиноса, ударив Кесаду древком алебарды под колени.

Тот рухнул, рыдая.

— Пощадите, сеньор Магеллан! — завыл он, протягивая руки. — У меня дети! Я богат! Я заплачу любой выкуп! Это все Картахена! Он заставил меня! Он говорил, что вы ведете нас к гибели!

Алексей брезгливо отступил на шаг.

— Встаньте, сеньор Кесада. Не унижайте свой род еще больше.

Он посмотрел на дрожащего капитана.

— Выкуп? Деньги здесь не имеют силы, дон Гаспар. Здесь валюта другая. Кровь. Вы лично убили рулевого Хуана де Элорьягу, когда захватывали «Сан-Антонио». Вы ударили ножом в спину безоружного человека, который просто выполнял свой долг.

Алексей повернулся к толпе матросов, которые замерли в отдалении, наблюдая за судом.

— Убийство офицера при исполнении — это не бунт. Это преступление. И за него платит только тот, кто держал нож.

— Я дворянин! — взвизгнул Кесада, понимая, к чему идет дело. — Вы не имеете права! Я требую королевского суда в Севилье! Я требую священника!

— Священника? — Алексей усмехнулся. — Отец Санчес, ваш духовник, тоже здесь. Но боюсь, он не сможет отпустить вам грехи, так как сам погряз в них по горло.

Он жестом подозвал молодого парня, жавшегося в толпе помилованных. Это был Луис де Молина, слуга и оруженосец Кесады.

— Луис, — ласково произнес Алексей. — Твой хозяин любил тебя?

Парень затрясся.

— Он... он бил меня, сеньор. Когда был пьян.

— Сегодня у тебя есть шанс оказать ему последнюю услугу. И искупить свою вину перед королем.

Эспиноса протянул парню тяжелый топор с широким лезвием.

— Нет... — прошептал Молина, отшатываясь. — Я не могу... Он мой сеньор...

— Или ты возьмешь этот топор, Луис, — голос Алексея стал жестким, как удар хлыста, — или ты ляжешь на плаху рядом с ним. И тогда топор возьмет кто-то другой. Выбирай. Жизнь или честь слуги предателя.

Это была жестокость, граничащая с садизмом. Но это была необходимая жестокость. Алексей должен был повязать экипаж круговой порукой. Кровь капитана должна быть на руках его людей, а не адмирала.

Молина, всхлипывая, взял топор. Он был тяжелым, рукоять скользила в потных ладонях.

Кесаду поволокли к бревну, выброшенному штормом, которое теперь служило плахой. Он вырывался, кричал, призывал проклятия на голову Магеллана, обещал адские муки, но сильные руки прижали его голову к дереву.

— Руби, Луис! — крикнул Эспиноса. — Бей, или умрешь!

— Простите, сеньор! — закричал слуга, зажмурившись, и опустил топор.

Удар был неумелым. Лезвие с тошнотворным хрустом вошло в шею, но не перерубило позвонок. Кесада страшно захрипел, его тело забилось в конвульсиях. Кровь фонтаном ударила в мерзлую землю, окрашивая иней в алый цвет.

Толпа ахнула.

— Еще раз! — скомандовал Алексей, не отводя взгляда.

Молина, рыдая от ужаса, ударил снова. И снова. Только с третьего раза голова капитана отделилась от тела и скатилась на камни, застыв с гримасой немого крика.

Тишина, повисшая над бухтой, была абсолютной. Слышно было только тяжелое дыхание палача поневоле, который уронил топор и упал на колени, глядя на свои окровавленные руки.

Алексей перевел взгляд на Картахену.

Тот стоял неподвижно. Брызги крови Кесады попали ему на лицо, но он даже не моргнул. Он смотрел на казнь с выражением отстраненного интереса, словно наблюдал за разделкой туши на рынке.

— Теперь вы, дон Хуан, — сказал Алексей, подходя ближе.

Инспектор медленно повернул голову.

— Хороший спектакль, Магеллан. Эффектный. Но со мной этот фокус не пройдет.

Он шагнул вперед, звеня кандалами.

— Я — Хуан де Картахена. Мой отец — негласно, конечно — епископ Фонсека. Глава Палаты Индий. Человек, который назначает и снимает королей. Если ты прольешь мою кровь, твой род вырежут до седьмого колена. Твою жену отдадут солдатам, твоего сына задушат в колыбели. Ты знаешь это.

Алексей знал. Система подсвечивала статус Картахены ярко-красным: [Неприкосновенность]. Казнь королевского веедора без прямого приказа монарха — это государственная измена. Это война с самой мощной бюрократической машиной Испании.

— Я знаю, кто вы, — ответил Алексей спокойно. — И я не собираюсь делать вас мучеником. Ваша кровь слишком «голубая», чтобы пачкать ею этот дикий берег.

— Тогда возвращай мне шпагу, снимай цепи и вези в Испанию, — усмехнулся Картахена. — Там разберемся.

— Нет.

Алексей покачал головой.

— Мы уходим. А вы остаетесь.

Улыбка сползла с лица инспектора.

— Что?

— Вы остаетесь здесь. В бухте Сан-Хулиан. Вместе с вашим духовником, отцом Санчесом, который так пламенно призывал к бунту и отпускал грехи убийцам.

— Ты не посмеешь, — прошептал Картахена, и впервые в его голосе прозвучал настоящий страх. — Это медленная смерть. Холод. Голод. Дикари. Это хуже казни!

— Это ссылка, — возразил Алексей. — У вас будет шанс. Я оставляю вам запас еды на два месяца. Бочонок отличного вина — того самого, что вы украли из моих запасов. Теплую одежду. Оружие для охоты. Здесь много гуанако и страусов.

Он щелкнул пальцами. Пигафетта, стараясь не смотреть на обезглавленное тело Кесады, поднес сверток.

— И вот это.

Алексей протянул Картахене толстую книгу в кожаном переплете.

— Что это? Библия? — инспектор с отвращением оттолкнул книгу.

— Нет. Это учебник навигации Андреса де Сан-Мартина. И таблицы эфемерид.

Алексей вложил книгу в связанные руки Картахены.

— Вы всегда говорили, дон Хуан, что я веду флот неправильно. Что я не знаю карт, что я шарлатан. Что звезды врут. Теперь у вас будет много времени. Бесконечно много времени. Изучите звезды этого полушария. Поймите течения. Если выживете — вы поймете, где ошиблись в расчетах. Не навигационных. А жизненных.

— Ты дьявол! — выплюнул Картахена. — Ты садист! Убей меня лучше сразу!

— Смерть нужно заслужить, — холодно ответил Алексей. — Или заработать. Ваш баланс пока отрицательный.

Он повернулся к Эспиносе.

— Отвезите их на тот островок посреди бухты. Оставьте припасы. И снимите кандалы. Пусть живут как короли своего маленького государства.

Священник Санчес, услышав приговор, завыл и бросился в ноги адмиралу, умоляя о пощаде, но его грубо подхватили под руки и поволокли к шлюпке. Картахена шел сам. Он шел с гордо поднятой головой, но его плечи дрожали. Он понимал, что его оставляют в ледяном аду, наедине с ветром и собственной гордыней.

Весь следующий день прошел в мрачных сборах.

Флотилия готовилась к выходу. «Консепсьон» получил нового капитана — Жуана Серрана, верного португальца. «Викторию» принял под команду пока еще прощенный, но находящийся под присмотром Луис де Мендоса (нет, Мендоса был убит, командование принял верный человек - поправка: «Викторию» принял Дуарте Барбоза, родственник Магеллана).