Сейчас она, улыбаясь во все тридцать два зуба, сидела во главе стола, а подле нее расположились все эти рослые красавцы с рыбьими глазами, а также их морской дядька. Слуги не успевали приносить новые блюда, как приходилось забирать тарелки. Аппетит у витязей был не на три десятка, а на три сотни молодцев.

— Золото снесли? — спросил морской дядька, загребая большой деревянной ложкой из тарелки. — Все до последней монетки?

— Почти, — буркнул царь, вставая рядом. Этот морской дед сидел за столом на его месте. — Остался только петух.

Из окошко немедленно послышалось:

— Кукареку! Царствуй, лежа на боку!

Дядька махнул рукой.

— Этот пусть поет. Больно забавно наблюдать, как твои стрельцы за ним гоняются.

Вдоль стола прошлась волна смеха. Раскрылись двери, и в зал внесли очередное блюдо. Это был любимый царский холодец. При виде того, как к нему тянутся руки витязей, Павел Гедиминович чуть не взвыл. Еще чуть-чуть, и эти «спасители» займут его спальню!

Дядька выпил остатки борща, а затем, вытерев усы, продолжил:

— А золото ты хорошую кучу натаскал. Одну третью оставишь за нами.

Царь так и застыл с открытым ртом.

— Третью⁈ Час назад мы договорились на одну пятую!

Дядька погладил усы и кивнул:

— То было час назад. А сейчас по иному будет. Раз ты, царь-государь, хочешь, чтобы мы уничтожили эти бесчисленные рати, что караулят у твоих ворот, отдашь третью часть. Верно, сынки?

Не прекращая опустошать царские закрома, витязи кивнули.

— Ладно, — произнес царь, справившись с собой. Треть все же не вся казна до последней монеты. — Пусть половину. Но тогда вы возьмете гадкого Хана живым, ясно? Мне есть о чем с ним поболтать!

Ему и его пыточным дел мастерам. Уж они с него три шкуры спустят!

Дядька смерил его долгим взглядом.

— Раз так, царь-государь, то за Хана мы затребуем еще треть. И того две трети твоих золотых запасов.

У царя аж в глазах потемнело. Да где это видано? Да что этот чешуйчатый мерзавец себе позволяет⁈ Он — царь-государь, а этот…

— Кукареку! Царствуй, лежа на боку! — и клятая птица, влетев в трапезную, пронеслась над столом, разбрасывая золотые перья. Витязи, уплетая царский холодец, проводили ее глазами. Улетела она в другое окошко. За ней немедленно бросились стрельцы.

— Петуха можешь оставить себе, — кивнул один из витязей, а остальные опять взорвались приступом хохота.

Царь же со злости едва не сломал зуб.

— Ладно, — выдавил из себя Павел Гедиминович. — Будь по вашему.

— И золотой дворец мы тоже заберем, — кивнул дядька. — Все же сразить все эти несметные рати силами тридцати трех богатырей — не шутка. Правильно говорю, сынки?

Витязи кивнули и на это его умозаключение.

Царь же взбеленился:

— Две трети моего золота⁈ И дворец Хана? А не много ли ты берешь, дядька?

Тот ухмыльнулся.

— А ты, гляжу, Гедиминыч, собрался отдать ВСЕ Великому Хану? И золото, и купола, так что ли? Поди, дочурку свою тоже сдашь в ханский гарем?

Витязи рассмеялись. Оксана же стала пунцовой.

— Ну папа! Отдай им все, что они хотят! Я не хочу в гарем!

Царь тоже стал красным как рак. В любой иной ситуации он бы приказал выгнать наглецов взашей, а то и выпороть для острастки, однако…

— Хорошо… Будет вам и золото, и дворец… Но остальное!

— То, что останется от Орды после нас, так и быть, заберешь себе, — хохотнул дядька и, одним махом выпив целую кружку браги, поднялся на ноги. — Нам чужого не надобно. Так, сынки?

— Так, батька!

И побросав недопито-недоеденную снедь, они вскочили на ноги. Все эти трехметровые мужи, едва не касающиеся потолка головами, были выше любого его самого рослого воина. Каждый, казалось, может в одиночку убить сразу сотню бойцов. От блеска доспехов у царя уже голова болела.

— А что до Хана… То раз ты хочешь пленить его, тебе придется пригласить его сюда. В город, — сказал дядька, подойдя к царю. Перед ним Павел Гедиминович почувствовал себя блохой. — Тут мы его и схватим.

— В город⁈ — удивился царь его наивности. — Нет. Этот старый волк никогда не выходит из своего логова. А за своими стенами он словно бог, как говорят.

Дядька, хохотнув, положил на плечо царя свою огромную лапищу. Колени царя тут же задрожали.

— Брешут. Богов над водой не бывает, — сказал дядька, полируя царя своими рыбьими глазами на выкате. — А ежели и бывает, то даже бога можно спустить с небес. Ему же нужно золото? Вот пусть за ним и приходит. А еще…

И дядька обернулся к Оксане.

— Посули ему твою златокудрую дочь. Его тайджи наверняка не откажется от такого подарка. Нынче и сыграете свадебку.

Оксана из пунцовой мигом стала бледной как скатерть.

— Что⁈ Меня? За тайджи⁈ Я же сказала, не хочу в гарем!

— Молчи, дура! — зарычал на нее Павел. — Вызвала их сама, вот и терпи!

Пробурчав какую-то гадость, Оксана закрыла лицо руками и в слезах выбежала из зала. Царь глубоко вздохнул.

— Ладно… А раз по другому выманить этого мерзавца из дворца не выйдет, то так быть… Пусть будет… свадьба.

— Свадьба⁈ Какая еще свадьба?

Принесшие золотые дары трое послов весь визит просидели в коленопреклоненной позе, касаясь лысинами пола тронного зала. Пот с них так и хлестал — вокруг голов натекли три небольшие лужицы.

— Царь и великий государь Павел Гедиминович отдает твоему тайджи руку своей единственной и обожаемой дочери, прекрасной царевны Оксаны, — пролепетал главный, не смея поднять глаз. — В знак дружбы и вечного союза двух государств!

Скрип моих зубов можно было услышать за стенами города. Ужасно хотелось спалить до костей всех троих и послушать, как они корчатся, но как назло с послами тут принято обращаться по-доброму, и не важно какую чушь они несут.

Я устало откинулся на спинку трона. Ни о какой свадьбе уговора не было.

— Он обещал отдать мне все золото, что у него есть! — рыкнул я, посмотрев на хилую трехметровую горку золотых, которую притащили послы. — Где мои купола⁈ Зачем мне какая-то девчонка?

— Купола ждут вас во дворце, о Великий Хан, — сказал посол, полируя лбом мой золотой пол. — А также остальные двести тонн золотых монет и украшений. Царь-государь Павел Гедиминович просит не побрезговать его гостеприимством и сесть с ним за один стол. А также заключить с ним новый Договор сроком на сто лет. И скрепить его сердцами Оксаны и твоего прекрасного тайджи. Такова воля царя!

Я ударил кулаком по подлокотнику. Один из послов от страха лишился чувств. Двое других задрожали только сильнее.

— Воля царя⁈ — зарычал я. — Он уже смеет ставить условия? Да я его…

Меня прервало покашливание. Стоявшая поодаль наложница Фатима, которая заведовала переговорами с царством, вышла вперед. Была она пусть и небольшого роста и довольно молода, но умна не по годам. Глаза у нее были черные-черные, прямо как моя душа.

— Возможно, это разумный выход, о Великий Хан, — осторожно сказала она, поклонившись. — Раз царь сам идет нам навстречу, предлагая взаимовыгодный союз, то из него можно извлечь пользу. Если только в этом нет никакого подвоха.

Я закатил глаза. «Взаимовыгодный союз», «польза», «подвох»… Опять эта политика.

Послы, услышав слово «подвох», замотали головами.

— О, нет! Царь обязуется даже муху не подпустить к священному телу Хана! Он дарует тебе свое царское слово!

Я хохотнул. Даром мне не сдалось слово какого-то презренного человечишки.

Я уже сто раз пожалел, что согласился принять посольство, а не сжег этих троих трусов к чертовой матери. Уже на подступах было ясно, что двух грузовиков слишком мало, чтобы вывести из столицы все золото.

Следующим слово взял Аристарх, стоявший тут же:

— Если царь согласится подсобить нам парой тысяч бойцов из своего войска, то сказать «да» на его предложение будет несложно, — сказал он. — Но есть одно «но»…

— Если, конечно, вы не против, тайджи, — быстро сказала Фатима и в ответ на удивленную физиономию Аристарха продолжила: — И ваш всесильный отец…