Словно в согласие, она сжимается и пульсирует вокруг меня, достигая пика во второй раз за ночь. На два раза больше, чем я вообще когда-либо надеялся испытать с ней. Удовлетворение от этой мысли разливается по мне горячей волной, и, выйдя, я покрываю её ягодицы своим семенем. Моим.

Скай обмякает на ступенях, её руки ослабели от напряжения, а тело расслабилось после кульминации. Я обнимаю её за талию и поднимаю на руки, помогая дойти до ванной. Когда вода становится горячей, я вхожу туда вместе с ней, и это — всё, о чём я мечтал: просто быть с ней в тишине. Я вспениваю её мыло в ладонях и украдкой подношу их к носу, жадно вдыхая опьяняющий аромат, а затем начинаю наносить его на её тёплую кожу. Пальцы покалывают, скользя по её спине и рукам, затем нежно касаясь груди. Я растворяюсь в ощущении возможности трогать и чувствовать её, смешанном с жаром воды, льющейся на меня сверху. Это всё, чего мне так не хватало. Она приникает ко мне, позволяя заботиться о себе так, будто я тот, кого она знала вечность, кому может доверять. Я всегда знал, что создан для неё.

Я полностью поглощён моментом, смакуя каждую секунду. Когда она позволяет мне лечь рядом в её постели, я смотрю, как она погружается в дремоту, а когда она наконец засыпает, мой разум блуждает, рисуя фантазии о том, как я буду обладать ею на всех поверхностях этого дома, бывшего моей тюрьмой, но внезапно ставшего моим святилищем. Я не знаю, как это возможно, но жаловаться не в моих правилах. Мои планы обретают такую ясность… и тут всё рушится.

Одно мгновение я согрет теплом её кожи, а в следующее — не чувствую ровным счётом ничего. Небесная реальность её прикосновения снова вырвана у меня. Холод прокрадывается обратно, и между нами растягивается невыразимая пустота. Я пытаюсь говорить с ней, кричать её имя, касаться её, хватать — но ничто не действует. Я снова невидимка для неё. И вот так, в одно мгновение, я снова один.

Глава шестая

6 июня 2020 год — два месяца и три недели спустя

Щелчок, вспышка, шелест. Щелчок, вспышка, шелест. Щелчок, вспышка, шелест.

Успокаивающее зажигание моей зажигалки заглушает внутренний голос, который снова поддался этой тяге. Говорят, достаточно одной дозы, чтобы возникла зависимость, — похоже, это правда. Я не влюблена в него или что-то в этом роде, я не брежу, но в наши дни непросто найти стоящего мужчину, а чёрт возьми, он был похож на такого. Однако не только это заставляет меня вспоминать о нём почти три месяца спустя. По-настоящему меня зацепило то, насколько он был созвучен моим желаниям. Казалось, будто это был не первый наш раз; он понимал, чего хочет моё тело и как этого добиться. Конечно, такое не могло длиться вечно — просто мне не везёт. Всё, что приносит мне радость, всегда мимолётно.

Я усвоила эту горькую истину снова и снова: когда у меня появился первый парень, но потом перед всем классом выяснилось, что он пригласил меня на свидание ради шутки; или когда я переехала в общежитие в надежде на новый старт, но быстро поняла, что в компании друзей я по-прежнему чужая. Я больше не позволяла себе радоваться. Так было проще — когда наступало падение, оно причиняло куда меньше боли, если я вообще что-либо чувствовала. Я пыталась избегать этого любой ценой.

Единственный свет в комнате исходит от зажигалки, когда дрожащее пламя зависает в миллиметре от моего высунутого языка. Ожидание ожога манит меня, как сирена — жадных моряков. Мне нужно это физическое страдание, изгнание гнева, что копится во мне. Обещание временного покоя побеждает здравый смысл, и я подношу пламя к кончику. Я выдерживаю лишь несколько секунд, прежде чем уронить зажигалку на колени, ругая себя за слабость. Чёртова тряпка.

Во рту обильно выделяется слюна, скапливаясь в открытой полости, пытаясь смягчить жжение. Лоб покрывается испариной, сердце яростно колотится. Я делаю глубокие вдохи, удерживая язык на весу над зубами, смакуя боль. Когда она начинает притупляться, на смену приходит волна удовлетворения от этого освобождения.

Проблема самоповреждения в том, что облегчение мимолётно. Как только шок утихает, мозг возвращается к тому, на чём остановился. Самобичевание, одиночество и вечная мука человеческого удела заполняют то пространство покоя, которое я ненадолго расчистила. И вновь меня поглощает мысль о том, какой же я была дурой, позволив себе найти это освобождение в ком-то другом. В том, кто исчез без единого слова. Ещё в одном человеке, который не захотел меня.

Я впиваюсь зубами в язык, чтобы возродить боль. Это дарит мне ещё несколько минут тихого забвения, пока приём не исчерпывает себя. Со вздохом я возвращаюсь к своему самому надёжному отдушине — музыке, особенно поп-панку. Ностальгия и давно заученные слова перенаправляют мои блуждающие мысли. Музыка для меня не просто инструмент — это самый близкий спутник. Я предпочитаю жить одна. Я из тех, кто от природы склонен к уединению. Из тех, кого лучше оставить в покое. Конечно, есть люди, с которыми я поддерживаю достаточно дружеские отношения: Ава и я несколько лет жили вместе после знакомства на стажировке, есть ещё Бинкс — но нет никого, с кем я проводила бы время регулярно. У меня нет «друзей». Прожить один день с той тяжестью, что давит на меня, сковывая улыбку и делая движения тихими, — уже достаточно трудно. Быть рядом с другими означает притворяться и полностью истощать себя или, что хуже, затягивать их в свою бездну отчаяния. Я рано усвоила: страдание заразительно, и люди будут ненавидеть тебя за него, даже при этом обнимая. Никто не хочет говорить этого вслух, но страдать полагается в одиночестве. Страдание некрасиво, оно не сладко и не похоже на разбавленную сахарную бодягу, которую люди глотают литрами каждый день. Нет уж, спасибо. Я предпочитаю своё страдание в чистом виде.

Да, я иногда занимаюсь самолечением, но по крайней мере я сама определяю дозировку и контролирую желаемый результат. Настолько, насколько это вообще возможно, когда тебя неотвратимо влечёт к финалу. Депрессия жадна и беспощадна. Бежать от неё всё равно, что выбраться из зыбучих песков, и я давно оставила надежду. Я просто медленно погружаюсь на дно, наблюдая за видом, пока голова ещё на несколько дюймов выше воды.

Было время, когда я пыталась. Я кричала о помощи каждый раз, когда мне было больно. Но никто не хочет иметь дело с тем, кто плачет, он не может объяснить, что не так. Как ребёнку описать всепоглощающую пустоту, которая сжимает разум и сердце в тисках, контролируя каждый вздох и каждую мысль?

Что люди не понимают о депрессии — так это то, что она не начинается с чувства опустошённости. Она опустошает тебя постепенно: словно злая, когтистая рука копается внутри, вырывая куски и ломая части тебя, пока оцепенение не становится единственным спасением от нескончаемой боли.

Как объяснить такое взрослому? Мне так и не удалось это понять. Любая моя попытка встречалась обвинениями в драматизации или в недостаточных усилиях найти радость — как будто я не гналась за ней из последних сил, пока ноги окончательно не подкосились. Вместо объяснений я замкнулась в себе. Так было гораздо проще.

Это нормально; я не хочу, чтобы они были рядом. Люди умеют только перекладывать боль с места на место по всему миру. Ты облегчаешь их ношу — и она оседает тяжёлым грузом на твоих плечах. Они берут на себя твою — и бремя порождает в них неприязнь. Это бесконечный цикл, который, честно говоря, не под силу вынести тому, кто чувствует себя так же плохо, как я.