— Коул, — его голос был тихим, но твёрдым. — Никто не заслуживает проходить через это в одиночку.

— Я не один! — отрезал я, и в голосе снова зазвучала сталь. — У меня есть семья. Обязанности. Я — глава. И я не позволю призракам диктовать мне правила.

Я бросил телефон на сиденье. Дрожь в руках наконец утихла, подавленная силой воли. Да, были моменты слабости. Вспышки. Но разве тот, кто заботится, кормит, защищает — разве он монстр? Нет. Монстр — это тот, кто бросает. Кто уходит. Кто отказывается бороться.

Все они уходили. Слабые. Гнилые. А я оставался. Я — скала, о которую разбиваются их хрупкие миры. Я — огонь в очаге, который никогда не гаснет, даже когда весь дом выгорает дотла. Мужчина? Нет. Я — столп. Тот, кто держит небо, чтобы у них над головой была крыша. Тот, кто пачкает руки в грязи и крови, чтобы их собственные ручки оставались чистыми. Я не просто люблю. Я принадлежу им. Всецело. Без остатка. Это они не понимают. Это они не ценят.

Я таскал этот ад в себе, как раскаленное железо в груди. И за что? Чтобы в конце конца оказаться в пустом доме? С тишиной, которая звенит, как набат сумасшедшего?

НЕТ.

Мой долг — быть счастливым. Моя святая обязанность — иметь семью, которая будет дышать мной, жить мной, будет мной. И если для этого нужно сломать несколько кукол, пока не найдется та, что не треснет… Так тому и быть. Я — алхимик, сплавляющий боль в любовь. Страх — в преданность. Я создам свой Эдем из праха и костей, если понадобится...

Мои руки сжимают руль до боли.

Суставы белеют. Металл скрипит под пальцами. Боль — острая, ясная, честная. Она впивается в нервные окончания и кричит: «ТЫ ЖИВ!» А если ты жив, ты можешь чувствовать. А если ты можешь чувствовать… ты можешь любить.

И я буду любить. Так сильно, что сломаю все кости той, что достанется мне. Так неистово, что выжгу все ее страхи каленым железом своей воли. Так вечно, что даже смерть не разомкнет эти объятия.

Особняк впереди. Не дом. Храм. Храм моей будущей семьи. Моей вечной, насильственной, прекрасной любви.

И я его верховный жрец. И палач. И Бог.

_________________________________________________________________________________

Хорошая дорога кончается, когда я сворачиваю направо и дорожка ведет меня чуть ли не в чащу соснового леса. Деревья здесь до жути высоки, их кроны мешают лунному свету попадать на землю. Одновременно пугающе и волшебно, особенно зимой. Хорошо, что она не за горами. Мои дети обожают это волшебное время года.

Сосны, словно молчаливые стражи, пытаются скрыть то, что находится в их сердце. Но я позволяю им здесь расти. Все, что существует на этой гребанной земле благодаря мне. Потому что я разрешил и позволил.

Тишина здесь — часть меня.

Особняк Мерсер вырастает из чащи внезапно — чертовски огромное и длинное здание из темного стекла, пуленепробиваемого, кстати. Все ради безопасности. Я не позволю старым ошибкам вновь всплыть и сломать меня.

Необработанный бетон цвета мокрого пепла тянется и кажется бесконечным. Архитектор сказал, что «дом должен вырастать из земли, как скала». Я посмеялся над ним, ведь природа творит уродства, а моя крепость это творение моей воли. Вмурованная в плоть леса.

По периметру дома маленькие красные точки, заметны только тогда, когда ты знаешь о них. Камеры.

Я паркуюсь около гаража и с улыбкой выскакиваю из своего автомобиля. Прошло уже два месяца и моя любимая должна меня обрадовать.

— Родная, твой муж дома! — мой звук эхом пронесся, когда я открыл дверь и запер ее изнутри. Знакомый щелчок, наш маленький рай, защищающий нас от хаоса внешнего мира. Слабо горящий свет меня встретил и еле уловимый запах ужина, доносящийся из кухни. Мое сердце так сильно сжалось, казалось, вот оно, мое человеческое счастье, ради которого я построил империю.

Маргарита.

Я радостно сбрасываю куртку, и не торопливым шагом мужчины, что вернулся в свой теплый очаг, иду к ней.

Хрупкая фигурка стояла у плиты и медленно, почти методично помешивала что-то на сковородке. Обвожу ее взглядом и облегченно вздыхаю. Синяки почти прошли на ее коже, чему я безумно рад. Остались лишь желто-зеленые пятна, но она уже умеет их скрывать. «Слава богу» — подумал я про себя. Моя нежная девочка учится. Она хочет подарить мне дом.

Мой мощный корпус прижимается к ее спине и я утыкаюсь носом в ее каштановые волосы. Чуть светлее, чем нужно, но я не хочу портить их. Я запускаю пятерню пальцев, медленно сжимая корни ее шикарной гривы.

— Ты так… очаровательно пахнешь, милая… Но… — я мягко отвел её голову назад, чтобы встретиться с её нежным, янтарным взглядом, мокрыми от слез. Такая чертовски прелестная... Значит, она все таки плакала по мне, когда я был на работе. Как прилежная жена военного.

«Вот ведь ранимая», — с умилением подумал я.

— Мы ведь с тобой учили… что ты должна говорить, когда папочка возвращается домой?

Она молчала, просто глядя на меня. В её взгляде читалась такая глубина чувств, что у меня перехватило дыхание. Она всегда так волнуется, моя девочка. Боится сделать что-то не так, ослушаться.

Это так мило.

— Ну же, жена, я жду, — прошептал я, и улыбка застыла на моих губах, как маска. Молчание всегда бесило меня, и она прекрасно это знала. Мои пальцы скользнули вниз, к подолу её халата — того самого, что я лично выбирал, чтобы он идеально сочетался с оттенком её кожи. Я проверил наличие нижнего белья. Ощутив тонкую ткань трусиков, я нахмурился. Непорядок. Но поговорим об этом позже. Всему своё время.

Она сглотнула, и слёзы потекли ещё обильнее. Моя бедная доченька… О, она самая ранимая из всех.

— Добро... пожаловать... домой... папочка... — выдохнула она, и её голос дрогнул.

Сердце моё наполнилось безграничной нежностью. Я прикоснулся губами к её мокрой щеке, пробуя на вкус её преданность. Затем провёл языком от слезной точки вниз, по едва заметным шрамам на её лице — тем самым, что остались после нашего последнего... недопонимания. Я чувствовал, как она замирает, как её дыхание прерывается, когда я опускаюсь ниже, следуя по пути её слёз. Я не останавливался, пока не достиг её ключицы, оставляя влажный, холодный след на её коже.

Мои руки скользнули под халат, обхватив её бёдра.

— Ты так прекрасна, когда плачешь, — прошептал я, глядя на неё снизу вверх. — Так... чиста. Так... моя.

Мои пальцы впились в её кожу, оставляя красные отметины. Она вздрогнула, но не посмела отодвинуться.

— Папочка очень по тебе скучал, — продолжил я, и мои пальцы сжали её бёдра ещё сильнее. — И сейчас я покажу тебе, как сильно.

— П-пожалуйста… Коул… О-отпусти… — её голосок такой тоненький, как у испуганной птички. Как мило, когда она пытается просить, обожаю ее за это. Я нежно прикусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она замирает. Черт, опять переборщил, снова пошла кровь… но я выпью все ее естество.

— Тс-с-с, радость моя, не надо таких слов… Как же ты без папочки, милая? Мир… он опасен для вас… — мои пальцы мягко перебирают ее светлые пряди. Нет, надо будет все же покрасить их.

Я целую её снова, глубоко, по-мужски, чтобы она помнила, кто её муж.

Мои пальцы скользят по её животу, и я чувствую, как она вся сжимается от страха. Это так трогательно…

— Моя хорошая девочка, — шепчу я, целуя её влажные от слёз ресницы. — Не бойся папочку. Ты же знаешь, как я тебя люблю, моя дорогая Маргарита.

Я опускаюсь перед ней на колени, как благоговейный слуга, и прижимаюсь щекой к её животу. Я уже слышу, как мое семя сливается с ее яйцеклеткой и образует новую жизнь. Ее чрево освящено моей спермой… как и все ее тело. Господи, как же ей повезло…

— Папочка здесь, доченька, — говорю я ласково, гладя её по бёдрам. — Здесь… ты подаришь мне малыша. Нашего общего сыночка. Представляешь? Прямо здесь, в этом доме родится еще один Мерсер…

Мне нравится эта мысль — что я одновременно и отец, и муж. Это так... естественно. Так правильно.