Мать не ответила сразу. Её взгляд, холодный и плоский, как лезвие, впился в меня. Она не подняла голос. Она его придавила, превратив в тихое, шипящее лезвие, которое резало воздух точнее любого крика.

— Потому что я так сказала.

В этих пяти словах не было объяснения. Не было логики. Не было ничего, кроме голой, абсолютной власти. Власти, которую не нужно обосновывать. Которая существует, как закон тяготения. И моё «почему» было не вопросом, а дерзкой попыткой оспорить саму гравитацию. Головокружительное освобождение, что секунду назад наполняло грудь, схлопнулось. Не от страха. От более горького чувства — от полного, оглушающего понимания. Я стояла не перед матерью, а перед стержнем, на котором держался весь этот дом, вся моя жизнь. Перед «потому что», у которого не было второй части.

_________________________________________________________________________________

Ужин превратился в странную, выхолощенную пантомиму. Мать сияла ледяной, отрепетированной улыбкой, превратившись из хирурга с ланцетом в изысканную хозяйку салона. Отец был полностью поглощён своими мыслями, его речь была тяжёлой, насыщенной мрачным энтузиазмом, словно он обсуждал не контракты, а священную миссию. Он резал мясо с тем же сосредоточенным видом, с каким, должно быть, изучал карты боевых действий. Я сидела, отведя взгляд в тарелку, но всем существом ощущала напряжённую, почти физическую ауру, исходившую с другого конца стола. Коул. Он откинулся на спинку стула с непринуждённостью хищника в зоопарке — поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая пружина. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу у горла, натягивалась на мощных плечах, когда он брал бокал.

Он почти не ел, медленно вращая вилку в пальцах. Его тяжёлый взгляд скользил между генералом и скатертью, будто он видел не ужин, а расстановку фигур на невидимой карте.

— Коул, — отец продолжал диалог. — Что там в итоге с Мексикой? Операция чистая?

Все замерли. Коул перестал вертеть вилку. Он поднял глаза — в них была абсолютная, ледяная ясность.

— Чистая, Джон. Не о чем беспокоиться.

Отец удовлетворённо промычал, кивнув, будто услышал об удачной поставке бумаги.

— Отлично. Значит, можем двигаться к следующему этапу. Швейцарский счёт ждёт.

— Ждёт, — коротко парировал Коул. Но прежде чем вернуться к отцу, его взгляд задержался на мне. Не ледяное касание, а нечто тёплое, почти одобрительное. Как будто мы делили маленький секрет посреди этого спектакля.

Мать мягко, но властно вернула разговор в безопасное русло, заметив наш безмолвный обмен.

— Кейт, кстати, на этой неделе закрыла сессию без пересдач. Правда, милая?

Я кивнула, но всё моё внимание было приковано к Коулу.

— Да, мам... Мне... закрыли один зачет автоматом, команду освободили в пятницу — у нас соревнования.

Мать поморщилась, отец бросил холодный взгляд. И только глаза Коула блестели.

— Ого, важное событие, Кейт, — его голос прозвучал тепло, перебивая натянутое молчание. — Наверное, вся семья придет поболеть за тебя, да?

Его слова повисли в воздухе, мягкие и колкие одновременно. Мгновенная тишина стала гуще.

Отец медленно поднял глаза, его брови сошлись в тяжёлую складку. По спине побежали мурашки — от жгучего, неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».

— Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, — мать натянула стеклянную улыбку. — Мы, конечно, будем мысленно с тобой.

«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».

И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.

— Жаль, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.

Мать побледнела. Отец перестал жевать.

А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.

Он заступился.

— Мистер Мерсер... — начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.

— Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно — чувствовать поддержку. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. — Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.

Он знал. Он запомнил.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Когда соревнования? — спросил он с искренним любопытством.

— В пятницу. В семь, — прошептала я.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему.

— Я приду, Кейт.

Он произнес это тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что слова прозвучали как обещание, высеченное в камне.

Затем его взгляд, всё ещё тёплый, медленно скользнул к моим родителям. В нём не было вызова. Была вежливая учтивость, скрывающая стальную волю.

—...Родители ведь не будут против?

Я металась глазами от отца к матери, и боже, я никогда не видела такого выражения лица на их лицах. Он обезоружил.

Мать первой нашла голос. Он прозвучал тонко, как надтреснувший хрусталь.

— Мистер Мерсер, это… совершенно не обязательно. Мы ценим вашу занятость...

— Я не спрашивал, обязательно ли это, Лидия, — мягко, но неумолимо перебил он. — Я спрашивал, не будете ли вы против. Каждое его слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб родительского равноправия. Он ставил их в ловушку.

Отец прокашлялся, его лицо приобрело оттенок вынужденного согласия.

— Ну, Коул, если ты… действительно свободен в пятницу... Мы, конечно, не против.

— Я всегда интересуюсь тем, что имеет потенциал, Джон, — ответил Коул, и его взгляд снова, на секунду дольше, задержался на мне. — А Кейт, как я вижу, полна потенциала. И не только на площадке.

Моя мать чуть не взорвалась от такой наглости, она все пыталась безмолвно достучаться до отца, но ничего не выходило. Это был выигранный раунд.

И я была чертовски восхищена этим.

Он поднялся, его движения были плавными и уверенными.

— Тогда договорились. Пятница, семь. Удачи в подготовке, Кейт.

______________________________________________________________________________

Коул под конец ужина с почтительным, но не лишённым собственного достоинства жестом пожал руку генералу, чей хриплый голос уже гремел в трубке нового звонка, и учтиво склонил голову в сторону матери, погружённой в бесшумное устранение следов трапезы с безупречной скатерти. Следуя неписаному протоколу, я проводила гостя в прихожую, где его куртка висела, как тёмная тень, на вешалке. Мои пальцы, почти не дрожа, сняли её и протянули ему.

Именно тогда, в полумраке холла, под приглушённый гул отцовских разборок и тихий звон фарфора из столовой, он наклонился ко мне. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до интимного, почти невидимого зазора, через который просочился его шёпот — низкий, наполненный беззастенчивым, весёлым озорством.

— Можно тебя украсть на пять минут?

Атмосфера вокруг нас словно сгустилась, наполнившись внезапной, запретной возможностью. Это было не предложение, не просьба — это была игривая провокация, щекотка для души, уставшей от церемоний. И эта игривость оказалась удивительно заразительной, пробудив во мне давно забытое, детское чувство тайного сговора. Мельком, краем глаза, я оценила обстановку: отец, увлечённый своим телефонным сражением, был глух ко всему; мать, вытирая бокал, повернулась спиной. Сердце ёкнуло где-то в основании горла, смесь страха и чего-то остро-сладкого, запретного. Прикусив нижнюю губу, я позволила себе крошечную, почти невесомую паузу — и затем кивнула, один раз, быстро, словно боясь, что передумаю.

Ночной воздух за порогом обрушился на нас — не просто холодный, а живой, резкий, обжигающий лёгкие и смывающий с кожи затхлый запах дома, запах притворства и старых правил. Это была не просто шалость, не мимолётный каприз. Это было похищение. Кража нескольких минут из уставленного графиками и ожиданиями мира — для чего? Для тишины? Для слов, которые нельзя было сказать при свете люстры? Каждый вдох, наполненный ароматом мокрой листвы и далёкого дыма, будоражил кровь, вызывая странное, головокружительное брожение где-то глубоко внутри — смесь трепета, неповиновения и той самой, давно утраченной, лёгкости.