Она беззвучно выдохнула.

Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.

Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.

Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.

— Спа-си-бо... — её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг — за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, — лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. — Я... как... твоё имя?

Я видел, как предательски вздрагивает её кадык при каждом глотке воздуха. И представил на её месте другую. Любую из тех, что уже прошли через частную мясорубку Коула. Представил этот же испуг, умноженный на тысячу, в глазах, которые уже ничего не видят.

— Кертис, милая, — произнёс я, и мой голос прозвучал нарочито бархатно, с лёгкой, дразнящей хрипотцой, будто мы делились какой-то своей, особой тайной. Я наклонился чуть ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию, позволяя ей ощутить исходящее от меня тепло и скрытую угрозу. — А тебе какое дело? Уже решила, как назовёшь наших детей?

Стыд, смущение, дикий, животный испуг — всё смешалось в один коктейль.

— Тут так шумно, да? — продолжал я, мой взгляд скользнул по её раскрасневшимся ушам, затем медленно, оценивающе, вернулся к её глазам. Я наконец разглядел их цвет — серо-зелёный, как мутное море в пасмурный день.

— Музыка оглушает. Воздух спёртый. Не могу даже толком рассмотреть, какая ты красивая.

Я ловко поймал её взгляд и не отпускал, заставляя тонуть в этой липкой паутине лжи и игры. Её зрачки были расширены, и в их глубине читалось полное подчинение и растерянность.

— Может, выйдем подышать на улицу? — предложил я, и в голосе моём зазвучали обертоны заговорщицкого намёка. Я чуть приподнял брови, взгляд стал томным, обещающим. — Тише. Свободнее. У меня тут тачка скучает на парковке. Я обещаю, будет интересно.

Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту двусмысленность, которую только можно себе представить.

Она замерла, её дыхание застряло где-то в груди. В её глазах боролись инстинкт самосохранения и пьяное любопытство, подогретое моим спектаклем. Я видел этот внутренний поединок, видел, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то более опасному — доверию к тому, кто казался ей сейчас меньшим из зол.

И всё это время я чувствовал на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Коула, прожигающий спину. Он видел, как я мастерски веду свою добычу. И он аплодировал мне стоя, даже не вставая с места.

Под его прицельным взглядом, тяжёлым и одобрительным, как поглаживание по голове перед казнью, Лора покорно поплелась за мной. Её крошечная фигурка, едва доходившая мне до груди, казалась совсем хрупкой на фоне моей тени, поглотившей её целиком.

Она на мгновение оглянулась, бросив последний взгляд в сторону своих подруг. Но те уже растворились в полумраке и гуле музыки, превратившись в безразличные силуэты. Их вечер продолжился. Игрушка, которую они бросили в клетку, их больше не интересовала.

Я повёл её не к главному выходу, а к чёрному — узкому, плохо освещённому коридору, пахнущему хлоркой и затхлостью, что вёл мимо зловонных туалетов. Коул, всё ещё сидевший за столиком, проследил за нами взглядом. Когда я бросил на него последний взгляд через плечо, он подмигнул и сделал откровенно неприличный жест, ясно давая понять, что, по его мнению, меня ждёт дальше.

Я в ответ мельком, по-братски, усмехнулся ему, изображая понимающего собутыльника, и тут же рванул за собой дверь, скрываясь с добычей в прохладной темноте переулка.

Воздух снаружи ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Он был резким, чистым и безжалостным. И в тот же миг с моих плеч свалилась невидимая тяжесть.

Когда я опустил ее руку, моё лицо было другим. Маска «хищника» испарилась, обнажив усталые, обветренные черты. Взгляд, ещё секунду назад игриво-опасный, теперь был плоским и потухшим, как пепел после пожара. Я посмотрел на неё, на эту перепуганную девочку, которая смотрела на меня, всё ещё ожидая продолжения игры.

— Всё, — мой голос прозвучал хрипло и устало, без единой нотки прежнего бархатного тембра. — Представление окончено.

Она заморгала, не понимая.

— Звони родителям, — сказал я коротко, выуживая из кармана пачку сигарет. — Скажи, что заблудилась. Или что подруга напилась. Неважно. Просто чтобы за тобой приехали. Сейчас же.

— Ч-что? — её голосок прозвучал тонко и потерянно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не просто непонимание, а полный отказ осознать происходящее.

Во мне что-то ёкнуло — не злость, а тягостное, усталое раздражение.

— Я сказал, звони родителям, — буркнул я, и мой голос прозвучал резко, почти по-отцовски сурово. Я скрестил руки на груди, бессознательно приняв позу недовольного взрослого. Эта роль была отвратительна, но она была безопаснее. Лучше уж выглядеть в её глазах уставшим, брюзжащим занудой, чем позволить ей и на секунду подумать, что её доверие ко мне было чем-то иным. — Скажи, что тебя нужно забрать. Они ведь не знают, где ты, верно?

Последнюю фразу я всадил как отточенный нож, целясь в самое больное место. Я видел, как мои слова достигают цели. Видел, как пьяный туман в её глазах стал рассеиваться, уступая место медленному, леденящему ужасу.

Она обернулась. Её взгляд скользнул по грязной кирпичной стене, по тёмному, зияющему провалу чёрного входа. И тогда её руки — те самые, что всего минуту назад робко теребили край куртки, — затряслись. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее. Дрожь перекинулась на плечи. Она смотрела на эту дверь, словно видя в ней портал в самое пекло.

Медленно, почти невероятно медленно, она потянулась к своей маленькой сумочке. Молния заедала, и ей пришлось дёрнуть её несколько раз, прежде чем она поддалась с тихим, скрипучим звуком. Её пальцы, всё ещё трясущиеся, пошарили внутри, нащупывая знакомую форму. Наконец, она извлекла телефон. Розовый чехол, украшенный блёстками, выглядел нелепо и пронзительно грустно в этом тёмном переулке, в её дрожащих руках.

Она попыталась разблокировать его. Палец скользнул, не попав в цель. Вторая попытка. Снова мимо. На третьей раз дрожь немного утихла, будто всё её существо сосредоточилось на этом единственном, простом действии. Она прикусила губу, и на экране, наконец, вспыхнул домашний экран.

— Алло... пап... — её голос сорвался на самом первом слове, превратившись в жалобный, виноватый скулеж. На том конце провода послышался мужской голос — не сердитый ещё, но уже напряжённый, настороженный. Время было не слишком позднее, так что он ответил быстро.

— Ты можешь... забрать меня? — выдохнула она, и в этой фразе был весь её мир — страх перед родительским гневом, стыд, облегчение от того, что её услышали.

Я стоял, курил и смотрел в темноту, слушая этот односторонний разговор. Как же подростки боятся родителей, — промелькнула во мне горькая мысль. Они дрожат от голоса отца, от материнского взгляда, от мысли о наказании. Но они даже не понимают, не ценят этого благословенного страха. Они не знают, какое это благо — когда тебе есть кому звонить. Когда в мире есть хотя бы один человек, чей гнев вызван заботой, а не холодным расчётом. Когда у тебя есть дом, куда можно вернуться, а не пустая, звонкая квартира-склеп.

Разговор был коротким, обрывистым. Она что-то бормотала в ответ на вопросы, кивала, потом просто сказала: «Да. Жду.» и бросила телефон в сумку, словно от греха подальше. Молния застегнулась с резким, финальным звуком.

В этот момент из-за угла, из того самого чёрного входа, повалила кучка шпаны. Пьяные, громкие, с сигаретами в зубах и пустыми глазами. Их смех, резкий и непристойный, прорезал ночную тишину. Лора вздрогнула, как от удара током. Её испуганный взгляд метнулся к ним, а потом — ко мне. Но в её глазах теперь не было того гипнотического страха, что был в баре. Не было и намёка на пьяное любопытство или смущённое влечение. Она смотрела на меня так, как смотрит потерявшийся ребёнок на внезапно появившегося полицейского. С надеждой. С доверием. С обретённым, хрупким чувством безопасности. Слава богу.