— Сорок три...
Подтягивание даётся легче, чем гулкая пустота после боя. Легче, чем взгляд в остекленевшие глаза того, кого только что не стало. Мышцы спины тянутся и сжимаются, знакомое жжение — единственное, что кажется настоящим. Я чувствую, как напрягается каждый мускул, будто пытаясь сдержать что-то большее, чем вес собственного тела.
— Сорок четыре...
Когда-то я думал, что спасать — это про слова, про терпение, про то, чтобы слушать тишину между чужими фразами. Теперь я слушаю звенящую пустоту после выстрелов. И моё тело, каждый его жест, каждый рельеф — это уже не инструмент врача, а доспехи солдата. Доспехи, которые стали второй кожей.
— Сорок пять...
В зеркале напротив — отражение, которое я уже давно перестал узнавать. Не то чтобы чужое... просто другое. Плечи, которые могли бы нести больше, чем оружие. Руки, которые могли бы держать что-то хрупкое, не ломая. Но это «могли бы» осталось где-то там, за гранью выбора, который я сделал.
— Сорок шесть...
Движение вверх — плавное, почти невесомое, если не считать дрожи в напряжённых мышцах. Я задерживаюсь на секунду в верхней точке, чувствуя, как лопатки сходятся, будто крылья, которые никогда не расправятся. Воздух холодный, но тело горит.
— Сорок семь...
Ещё одно подтягивание. Ещё одно воспоминание. Тот, кем я был, смотрит на меня со стены — с того самого диплома, аккуратно вставленного в рамку. Он бы не узнал себя во мне. Не узнал бы эти руки, эти плечи, этот взгляд.
— Сорок восемь...
Жар под кожей, ровное дыхание. Всё под контролем. Всё, кроме мыслей. Они, как всегда, разбегаются туда, куда не следует. К тем, кого не спасли. К тем, кого пришлось оставить. К тем, кого больше нет.
— Сорок девять...
Последнее усилие. Руки дрожат от напряжения, но я не сдаюсь. Никогда не сдаюсь. Даже когда хочется. Особенно когда хочется.
— Пятьдесят...
Я спрыгиваю, и пол под ногами кажется невероятно твёрдым. Стою, опершись о колени, слушая, как сердце колотится в такт с тиканьем часов на стене. Вдох. Выдох. Все те же мускулы, та же сила, то же тело, которое должно было служить другой жизни.
Вхожу в ванную, и её размеры до сих пор кажутся мне нелепыми. Зачем одному человеку столько пространства? Наверное, тогда, в начале, я ещё позволял себе верить в призрачное будущее. Верил, что эти стены однажды согреются теплом другого дыхания, что это зеркало будет отражать не только моё одинокое отражение.
Ты жалок, Кертис.
Я помню разговоры с женатыми сослуживцами — их вечные жалобы на то, как жёны требуют больше места. Особенно в ванной. И вот я купил свою — огромную, холодную, с кафелем цвета морской глины. Как будто, заполнив пространство камнем и стеклом, можно обмануть пустоту внутри.
Включаю воду. Первые струи обжигают кожу ледяным холодом, и я невольно вздрагиваю. Тёмные волосы, тяжелея, падают на глаза, и я смахиваю их мокрой ладонью. Вода стекает по лицу, и пальцы нащупывают знакомый рельеф — шрам, что тянется от середины лба, рассекает левую бровь и сползает к скуле, будто чья-то рука провела черту между той жизнью и этой. Мой первый подарок от Specter Corps. Не диплом с отличием, не благодарность за спасённые жизни. Всего лишь шрам, вросший в плоть. Метка, которую я принял вместе с решением войти в мир Коула.
И теперь, глядя в зеркало, я вижу не врача, не того, кто лечит души. Вижу человека, чьё лицо стало картой неправильных выборов. А самая страшная ошибка — та, что не оставила шрамов на коже, но ноет глубже любой раны.
Выключаю воду и, не вытираясь, впиваюсь взглядом в запотевшее зеркало. Тот, кто смотрит на меня оттуда, — это я, но будто бы другой. Глаза, цвета стального лезвия, выдают усталость, которую не скрыть ни мощью плеч, ни упругим рельефом пресса. Они видели слишком много — слишком много того, что нельзя забыть.
Эта просторная квартира, эта огромная ванная... Всё это — попытка заполнить тишину, что с каждым днём становится всё громче. С каждым приказом, с каждым молчаливым кивком в ответ на безумие Коула. Но пустота лишь растёт, а шрам на лице напоминает: я остаюсь не из-за денег и не из-за страха. Я остаюсь из-за долга. Перед тем, кем Коул был когда-то. Перед тем, в кого он превратился — отчасти по моей вине.
Отворачиваюсь от зеркала. Пора одеваться. Снова натянуть на себя маску профессионала — солдата, друга, правой руки. Сделать вид, что всё в порядке. Но шрам, притаившийся на щеке, шепчет: ничего не в порядке. И, возможно, уже никогда не будет.
__________________________________________________________________________________
Мерзкий ветер задувает под воротник моей формы, он несет с собой запах сырости и плесени, смешавшийся с чем-то кислым. Может, горит пластмасса, может чья-то плоть. А может… разбитые надежды. Заброшенный завод в городе, что стал руинами развалившегося Союза, застряли в лимбе между прошлым и будущим. Этот гигант из ржавчины, бетона и стекла поглощал наше внимание. И смотрел будто бы в ответ, своими устрашающими, пустыми глазницами окон.
Задача до боли понятна и проста. Местный олигарх, чьи интересы явно простирались далеко за пределы любых законов, захотел монополизировать рынок. Обычное дело, избавиться от конкурентов. Как они там любят говорить… Если нет муки выбора, то людям легче жить, да?
«Зачистить объект» — так звучал приказ. Естественно, под «объектом» подразумевались люди. Все, кто находился на территории, куда пускал слюни наш заказчик. И плевать, что у этих людей есть семьи, друзья, родственники… Они — «объект».
Я смотрел на завод через бинокль. Где-то там, в этих бетонных лабиринтах, были люди. Может, такие же наемники, как мы. Может, просто охранники, работающие за гроши. Может, те, кого привезли сюда против их воли. Неважно. Приказ был чистым, безэмоциональным убийством. И я, с моим дипломом врача, дававшим клятву «не навреди», должен был обеспечить его выполнение.
Коул двигался бесшумной тенью, его силуэт сливался с сумерками. Он был сосредоточен, как хищник перед прыжком. Таким я знал его — блестящим тактиком, безжалостным воином. Таким он был до того, как его внутренние демоны начали побеждать. Видеть его таким — собранным, эффективным — было пыткой. Потому что это напоминало мне того человека, за которого я был готов умереть. И того монстра, которого я теперь вынужден был охранять.
И, блядь... Опять мои вечные внутренние терзания. Я презирал то, во что он превращался. Презирал себя за свое молчаливое соучастие. Я думаю об этом каждый ебанный день. И ничего не делаю. Останавливаюсь на рефлексии, страдаю, но бездействую.
Ты подлец, Кертис.
Но я также помнил Афганистан. Помнил, как он, рискуя жизнью, вытащил меня из-под шквального огня, когда я, зеленый лейтенант-медик, застыл в параличе от страха. Его хриплое «Шевелись, Док!» стало тем крюком, на который я попался. Долг. Братство. Искривленная благодарность.
«Шевелись, Док!»
Афганистан. Пыль, въевшаяся в лёгкие. Гулкий вой мины. Я видел, как падают другие, слышал их крики, но не мог пошевелиться. Тело стало тяжёлым, чужим комком плоти.
И тогда он появился из дыма и хаоса. Сержант Коул Мерсер. Он не кричал. Его голос был низким, спокойным и режущим, как лезвие.
— Ричардсон. Ты сейчас либо встанешь, либо я лично вынесу тебя отсюда как груду дерьма.
Его рука впилась в разгрузку на моей груди и рванула на себя. Он потащил меня к полуразрушенному зданию, где стонал раненый солдат. Пули щёлкали по стенам рядом, а он шёл, будто это была утренняя пробежка.
— Вот твой пациент, Док. Делай что должен, — бросил он, занимая позицию у окна.
Мои руки дрожали. Я ронял бинты. А Коул, не отрывая взгляда от улицы, говорил со мной. Чётко, безжалостно:
— Жгут выше. Сильнее. Не смотри на кровь, смотри на рану. Дыши, чёрт возьми, ровно. Ты врач, блять, а не салага.
Его голос был якорем. Он не давал мне сорваться. И в тот момент он был не человеком, а силой. Стихией, которая спасла меня. И к которой я, испуганный и благодарный, прилип, как репейник.
