Он наклоняет голову набок, изучая меня чертовски возбуждающим взглядом. Как будто в этот момент я единственный человек, который существует в его мире.

– Я не могу представить, что одиночество – это счастливое место, но если ты так говоришь.

Я повторяю его действия, тоже наклоняя голову.

– Значит ли это, что ты несчастлив? Есть только ты и Эзра.

Сойер качает головой, нежно улыбаясь в ответ на имя своего сына.

– Я счастлив, но я никогда не упускаю возможности улучшить свою жизнь, почувствовать себя полноценнее.

Поскольку я поделилась частью своего прошлого с Сойером, я задаюсь вопросом, почему его кровная семья не принимает большего участия в его и Эзры жизнях. Они умерли, как и мои? На самом деле, это его личное дело. Но, как и во многом другом, связанном с этим человеком, любопытство берет надо мной верх.

– Почему ты не видишься со своими родителями?

Он делает глубокий вдох. Я бы не сказала, что мысли о семье причиняют ему боль, но, судя по выражению его лица, прямо сейчас его переполняет множество эмоций.

– Скажем так, моя семья не очень близка. На самом деле я не общаюсь со своими мамой, папой или братом, которые все еще живут в Луизиане, откуда я родом. У меня не было ужасного детства или чего–то подобного; это был скорее случай отстраненности. Они не приходили на мои хоккейные матчи. Они не были заинтересованы в том, чтобы поддерживать что–либо в моей жизни. Они предпочитали встречаться с друзьями или отдыхать.

Он опускает голову, и я могу сказать, что всё, в чём он собирается признаться, причиняет ему боль.

– Мой старший брат – придурок, который связался с какой–то плохой компанией, а мои родители не стараются ни для кого, кроме себя. Когда я уехал учиться в университет, они так и не позвонили мне и не спросили, как у меня дела. Наверное, можно сказать, что я просто привык справляться со всем в одиночку. Когда родился Эзра, мы с Софи пытались возобновить отношения с ними, чтобы они могли видеться с ним. Не получилось, они несколько раз подводили нас и Эзру. Вот тогда–то я окончательно отказался от них и сказал: “больше никогда”.

К моему удивлению и вопреки тому, что он говорит, Сойер улыбается.

– Дом и Алисса больше похожи на родителей, которых у меня на самом деле не было. Думаю, в их лице я нашел свою семью.

Я согласно киваю, чувствуя и понимая всё, что говорит Сойер. Возможно, мы похожи во многом больше, чем я думал сначала — хотя у нас разные обстоятельства, у нас обоих нет кровных родителей. Я смотрю на пруд, чувствуя обиду за него.

– Мне жаль, что твоя семья была не такой, какой ты заслуживал. Люди могут подвести тебя, когда ты больше всего в них нуждаешься.

– Ты поэтому не целуешься? Боишься привязаться и быть разочарованной? – тихо спрашивает он.

У меня внутри нарастает острое желание немедленно прекратить этот разговор.

– На самом деле я целуюсь.

Его брови сходятся на переносице, голубые блики, отбрасываемые на пруд, заиграли на его высоких скулах.

– Получается, просто не со мной.

Он ведь не забыл ни минуты из того, что мы говорили или делали в ту ночь, когда переспали, не так ли?

Я задерживаю дыхание.

– Я не могу спать с тобой или целовать тебя, Сойер. Я... – я замолкаю, меня охватывает паника.

Он придвигается ближе. Его рука скользит вниз по скамейке, пока не оказывается всего в миллиметрах от моего плеча. Сойер протягивает руку, обхватывая ладонью моё лицо. Я знаю, что моя щека холодная, но она горит от его прикосновения.

– Передай мне немного контроля, детка. Ты можешь довериться мне в этом.

Ещё на дюйм ближе, и я сделаю именно это — поцелую его.

– Тебе не страшно? – спрашиваю я. – Ты тоже терял людей. Ты мог бы начать влюбляться в меня, а я могла бы просто встать и уйти.

– О, малышка, – он проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе, понимающе улыбаясь мне. – Для девушки, которая думает, что у неё всё схвачено, ты просто не понимаешь этого, не так ли?

Даже если бы я хотела ответить, я не смогла бы.

Сойер сокращает оставшееся расстояние между нами, шепча мне в губы:

– Я уже влюбляюсь.

Как я и предполагала, я позволила ему поцеловать меня. Каждая моя косточка тает, пока я не начинаю сомневаться, держу ли я своё тело. Его рука скользит дальше по скамейке, пока не покидает деревянную раму и не обхватывает мое плечо, притягивая к себе.

Этот поцелуй сладок, без участия языков, это танец и проверка ограничений друг друга. Или, может быть, только моих. Но я знаю, чего хочу, даже если часть меня кричит игнорировать это.

Стон вырывается из моего горла, и этот благодарный звук побуждает его продолжать. Его гладкий язык легко обводит мои губы, и я раскрываюсь для него, как чертова река, выходящая из берегов.

Сойер улыбается в поцелуй, довольный тем, как легко ему было добиться своего. Я отстраняюсь от него, грудь вздымается, кровь пульсирует, повсюду покалывает, особенно между бедер.

– Видишь, это именно то, что я имею в виду. Целовать тебя опасно.

Из него вырывается тихий смешок, и он наклоняет голову, целуя меня в нижнюю часть подбородка.

– Я хочу сделать гораздо больше, чем просто поцеловать тебя.

Я чувствую, как мои трусики становятся влажными.

– Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать.

Он снова целует меня в подбородок.

– По тем же причинам, по которым, как ты говорила, нам нельзя целоваться?

Моя защита взлетает на воздух. Мне нужно прекратить этот разговор, пока он не перешел на опасную территорию, например, обсудить чувства, которые, я знаю, быстро возникают у меня к этому мужчине.

– Нет. Потому что в прошлый раз ты был всего лишь выше среднего, – в панике выпаливаю я.

Он выглядит обиженным, и я ненавижу это.

– Я был больше, чем шестерка, и ты это знаешь.

Качая головой, я отодвигаюсь от него на сантиметр.

– Нет, это правда шестерка. Это было…ванильно?

Сойер прищуривает глаза.

– Ты совершенно серьезно, не так ли?

Я киваю, презирая свой ответ. Я не решаюсь снова переспать с ним не из–за его способностей в постели, и я это знаю. Есть только один способ, которым я позволила бы Сойеру снова затащить меня в постель, если бы я не испытывала к нему никаких чувств и Эзра не рисковал быть втянутым в это. В худшем случае, он бы увидел нас в компрометирующем положении и подумал, что я всё–таки девушка его отца. Я никогда не смогла бы так поступить с ним или Сойером.

Несмотря на мой кивок, Сойер выглядит решительным, протягивает руку и накручивает прядь моих волос себе на палец.

– Гипотетически, если бы мы снова переспали, что бы ты хотела, чтобы я сделал?

О Господи.

Боль в моём сердце становится почти невыносимой, и я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться.

– Думаю, во–первых, я бы хотела, чтобы ты не влюблялся в меня ещё больше. Секс в сочетании с эмоциями всё усложняет.

Он заметно сдувается, и я чувствую себя дерьмово из–за этого.

– Значит, ты хочешь без обязательств?

– Да. Я думаю, ты чертовски сексуальный, и я могу показать тебе, что мне нравится в постели. Но ради всеобщего блага, речь может идти только о сексе. Если ты думаешь, что не сможешь этого сделать, то я понимаю.

Сойер смотрит мне в глаза — боль, разочарование, досада, а затем принятие проносятся в них.

– Если бы дело касалось только меня, я бы рискнул своими чувствами, чтобы быть с тобой так, как ты хочешь. Но дело не только во мне, и я не могу думать только о себе; я должен думать и о своём сыне. Он проницателен — возможно, больше, чем я предполагал ранее, — и я не хочу действовать тайком за его спиной. Если бы мы были просто приятелями по сексу – то нам бы пришлось это сделать, – Сойер заправляет прядь волос, с которой играл, мне за ухо. Он не выглядит уверенным в своих следующих словах, в его голове идёт внутренняя борьба. – И я не думаю, что смогу.

Я не отвечаю, потому что больше нечего сказать. Он прав. Суровые факты здесь, между нами, витают в морозном ночном небе Бруклина.