ВОЛОСАТЫМИ? КОНЕЧНОСТЬ?
Хайнц сделал еще шаг, позвал:
– Мой фюрер?
Протянул руку к предплечью, тронул, почти насильно разворачивая.
Срань господня!
На Шаффера смотрела похожая на Гитлера обезьяна. В его френче. По мордочке, прическе, коротким усикам под вывернутыми ноздрями смахивающая на него, как удачная карикатура. Но примат. Из мелких – капуцин или ярко-рыжий гамадрил, если не считать черной «прически». Обезьянка отвернулась к стенке и взахлеб, уже не скрываясь, разрыдалась.
А Хайнц по-строевому, как на плацу, развернулся и на негнущихся ногах прошагал в коридор.
Сначала он хотел скрыть от экипажа произошедшее. Даже распорядился из деревянных лежаков сделать импровизированную дверь, повесить ее на проем. Но что можно спрятать на тесной подлодке, где на сотне квадратных метров толкутся десятки человек? Через день по косым взглядам старпома и всеобщему молчанию при его появлении капитан понял, что с командой необходимо объясниться. Пока ему не предъявили «черную метку».
– Камрады, – обратился он, – тут такое дело… Наши ученые открыли… возродили древний обряд, позволяющий надежно спрятать преследуемого человека, замаскировать его. Именно под то, что некоторые из вас видели… там. Это на случай, если нам не повезет и мы попадем в руки врагов. Кто из них обратит внимание на примата? А потом наши доблестные СС выкрадут его, доставят куда надо. Проведут необходимый обряд, и вновь вернут немецкой нации ее фюрера! Все, что я сказал, это тайна высшей категории секретности! И да, мы продолжаем исполнять нашу великую миссию. Спасаем нашего вождя от иудейско-большевистского преследования во благо будущего и цивилизации!
Шаффер был настолько убедителен в своей речи, что сам поверил в нее. Впрочем, более благоприятных версий просто не было.
Обезьянка днями сидела на кушетке. Из френча и штанов она выпуталась, но продолжала кутаться в сорочку, слишком для нее великоватую. В отличие от человеческого воплощения фюрера, ЭТО от фруктов не отказывалось. В гальюн, понятно, не ходило – аккуратно какало козьими катышками на пороге. Сухими, что плюс, отвратительно воняющими чем-то в буквальном смысле резавшим глаза, что минус. Посовещавшись, в каморку установили ящик с наполнителем в виде рваной в клочья бумаги, которую Хайнц собственноручно периодически менял. Примат брезгливо глянул на новацию, однако стал послушно гадить в нее. Как и положено добропорядочному воспитанному животному.
На субмарине постепенно все устаканилось, к новому положению вещей, похоже, привыкли.
Пока через полмесяца не последовало продолжение.
Это снова произошло под утро, перед самым рассветом. Накрыло, как огромным слоем ваты, обрушив в беспамятство. Не только капитана, как он позже уточнил, всех на борту. Благо, что всего на десяток минут.
Убедившись, что на корабле за это время ничего не произошло, в штатном порядке субмарина продолжает пересекать Бискайский залив, Шаффер заглянул к подопечному. Отомкнул дверь, за которую запретил заглядывать другим членам команды. Замер. В каютке никого не было. Лишь скомканная сорочка рядом с плоской подушкой. Хайнц выдохнул. Даже с некоторым облегчением. Уж лучше так, с пропавшим фюрером, чем с обратившимся в незнамо кого.
Однако уловил шевеление под почему-то рваным горбом рубашки. Шагнул, осторожно приподнял. На него голубыми бусинками глаз затравленно смотрела крыса ярко-желтого колера. За исключением брюнетистой башки, с которой к левому глазу тянулась черная полоска, напоминающая челку. И нечто вроде усиков можно было заметить под розовеньким носиком…
Об этой пертурбации капитан рассказал только старпому, благо вход в каюту для прочих членов экипажа был закрыт.
Под обиталище грызуна приспособили прежний ассенизационный ящик. Ну, хоть с крайне неприятным запахом обезьяньих какашек проблема сошла на нет. Но Шаффер решил, что, если бы не взятое на себя обязательство доставить пассажира – а в приказе так и говорилось, именно пассажира, – то он, наверное, предпочел бы уже застрелиться. Чуть обнадежил его увлекающийся оккультизмом старпом.
– Вот смотри, – убеждал он, – первое превращение произошло одиннадцатого мая, в новолуние. Второе – двадцать седьмого мая, в полнолуние. Значит, что? Десятого июня снова будет новолуние. Полный цикл. И процесс пойдет в обратную сторону!
– Вот только на это и надежда, – буркнул Хайнц.
Десятого числа субмарина продолжала огибать Пиренейский полуостров. Снова, как под копирку, всеобщая потеря памяти на несколько минут рассвета. В каморку в этот раз Шаффер один заходить не решился, заглянули вдвоем с помощником.
В ящике никого не было. На лежанке, под ней, под подушкой, одеялом и так далее – тоже. Было в углу каюты, на потолке над входом. Огромный тропический таракан. В палец длиной, в полдюйма шириной. Вполне обыкновенный, за исключением окраски брюшка. Вместо привычных желто-коричневых полос там был словно графически исполненный шарж на Гитлера. Узнаваемый абрис лица, черная челка, закрывающая полукружие левого глаза, полоска усиков над овалом открытого рта. Насекомое осторожно поймали простыней, переместили в закрытую коробку.
По тому, какие взгляды его помощник стал бросать на кобуру, Хайнц понял: мысли о суициде возникли уже у всего немногочисленного, в два корветтен-капитана, командного состава подлодки. Экипаж, понятно, поберегли, ничего рассказывать не стали.
Впрочем, спустя неделю старпом, покопавшись в памяти, выдвинул обнадеживающую гипотезу.
– Вот смотри, – шептал он на ухо Шафферу в радиорубке, – по мистике, одиннадцатое мая – это знаки корня и земли, а двадцать седьмое – плод и огонь. И мы получаем рыжую любящую фрукты обезьяну. А десятое июля – это цветок и воздух. И у нас крылатый летающий таракан. А двадцать пятое июля – снова корень-земля, цикл замкнулся, все восстанавливается!
Смысла в этом монологе Хайнц не уловил, но на всякий случай спорить не стал. Лучше иметь хоть какую надежду, чем совсем без оной.
К концу июля экипаж начал вторую полусотню суток без выхода на поверхность.
Мусор, в основном использованную туалетную бумагу и объедки раз в неделю выбрасывали сжатым воздухом из торпедного аппарата. Однако, днями накапливаясь, все это добавляло вони в и без того уже почти режущую глаза, как от обезьяньих какашек, атмосферу внутри подлодки. Чтобы хоть как-то поднять настроение, капитан разрешил в ночное время при перемещении под шноркелем по очереди курить в моторном отделении. Там все равно и своей гари хватало. По другим поводам передвигаться по субмарине без разрешения было запрещено, дабы не нарушать дифферент при постоянном движении в подводном положении. Люди, по сути, были прибиты либо к своим постам, либо к постоянно влажным койкам. Подлодка часто наполнялась паром, который, дополнительно к запахам, заставлял глаза слезиться и саднить, загаживал легкие, от чего практически все постоянно кашляли. Это происходило потому, что каждая волна автоматически закрывала клапан шнорка и временно снижала давление, пока клапан не откроется и не впустит свежий воздух. Конденсат постоянно сочился по переборкам, деревянные части лодки стали гнить. Помещения почернели от неизбежных выхлопных газов, так как давление воды становилось слишком большим для износившихся уже выхлопных дизельных клапанов, и почти каждый день клубы дыма заполняли подлодку. Мыло закончилось, стирать приходилось соленой водой, одежда не успевала высыхать. То, что не стирали, валялось где попало из-за нехватки места в шкафчиках. Форма прилипала к телу, из-за мытья только соленой водой моряки постоянно чесались. У всех под глазами образовались черные круги, лица стали бледными и даже зеленоватыми, похожими на изумрудные от неистребимой плесени переборки. Люди все больше и больше походили на живых мертвецов. Когда не было вахты, просто лежали в своих койках в полном оцепенении. В машинном отделении фактически купались в поте и масле, больше других страдая, сами стали обрастать плесенью. Помимо легочных пошли кожные заболевания.
