U–977 шла со скоростью один узел – самой меньшей, какая может быть, и то только благодаря электромоторам, потому как дизели не допускают скорости меньше шести узлов.

– Вижу, – встрепенулся старпом, – вон они… шлюпка на два румба слева по курсу.

– Полный стоп! – Это команда вниз.

Субмарина стала цепляться за песчано-илистое дно, шуршать по нему брюхом. Это к лучшему: быстрее затормозим – легче брать пассажиров.

Весельная лодка коснулась борта, моряки помогли перебраться закутанному в плащ с глубоко наброшенным на голову капюшоном невысокому человеку. Следом подали груз – квадратный, шириной не более трети метра в каждой проекции, ящик.

Хайнц Шаффер расписался в подсунутых ему документах.

И расстались. Шлюпка с четырьмя гребцами повернула назад к датскому берегу. А ни разу до сих пор не ходившая в боевые рейды субмарина направилась в сверхдальний поход в Южное полушарие.

Выполняя самое главное в своей судьбе задание – доставить единственного пассажира на тайную базу в Антарктиду.

Фюрера разместили в самом привилегированном месте – закутке капитана, отделенном от офицерского отсека, куда переехал со своими вещами Шаффер, всего лишь брезентовой занавесью. Персонально выделили один из двух сортиров. Горячую пищу приносили ту же, что ели остальные. Единственное отличие – на персонально сервируемом подносе, куда подкладывали шоколад, фрукты и овощные салаты. Однако Гитлер пил только некрепкий зеленый чай, от остального, как правило, отказывался. Все это охотно доедала вечно голодная команда мотористов.

Хайнц перенес свой штаб в расположенный напротив его прежней спальни радиоотсек, благо все время шли под водой: днем на глубинах от десяти метров, ночью – повыше, под шноркелем, на дизелях, дабы заряжать аккумуляторы. Потому услуг радиосвязи не требовалось.

Желания общаться фюрер не проявлял. Сутками сидел на узкой кушетке, бубня себе под нос еле различимые монологи.

– Англия должна пойти на компромисс, – слышал Шаффер почти неслышное бормотание. – Она останется колониальной державой, но на континенте образует с нами единое целое. Русские – трагическая смесь несовместимых рас, их страдания надо прекратить путем быстрейшего их уничтожения. Иначе они всегда будут представлять угрозу нашему биологическому виду. Лучше принять ужасный конец, чем терпеть ужас без конца…

И несколько неожиданно:

– Никому не принесет пользы то, что он носит фамилию Гитлер…

В ночь на 11 мая сосед неожиданно позвал капитана к себе.

На лежанке стояло ажурное изделие, сплетенное из блестящих нитей непонятного металла в причудливую конструкцию. Венчала его желтая чаша, скорее всего, золотая, окаймленная по краю рядом разноцветных драгоценных камней.

– Мой друг, – обратился несколько смущенным голосом фюрер, отводя глаза в сторону, – мне нужна ваша помощь. Для одного очень древнего обряда. Во имя Германии. Вы не откажетесь помочь?

– Безусловно, экселенц! – отреагировал Хайнц. – Да… то есть нет, не откажусь. Это мой долг, и я его исполню!

– Ну да, – безразлично, как повторенную тысячу раз банальность, ответил собеседник. – Моя честь – это верность, конечно. В общем, эту чашу надо наполнить кровью. Моей. Я боюсь, что у меня не хватит сил дотерпеть до конца ритуала.

Объяснил извиняясь, будто за нечто постыдное: сильно устал и, похоже, болен.

Шаффер прикинул объем емкости. Шестая часть литра, пожалуй.

– Может, мы могли бы… – начал он.

– Нет, кровь должна быть только моя! – нервно перебил его Гитлер. – Режьте!

Сунул под нос кисть левой руки. Запястье было исцарапано, видимо, пациент пытался сам вскрыть вену, однако чего-то важного ему для этого не хватило.

– Хорошо, – выдохнул Хайнц. – Я только сейчас быстро за аптечкой, потом перевязать!

– Время уходит, полночь уже минула! – поторопил его Гитлер.

Кровь неохотно струилась по руке в чашу, понемногу ее наполняя. А Шаффер беспокоился за клиента, готового вот-вот отключиться.

– И что будет потом? – спросил он, пытаясь отвлечь, разговором удержать фюрера в сознании.

– Я превращусь в сверхъестественное достойное меня создание, – побелевшими губами уже не говорил, а шептал тот. – Если у меня когда-то были сомнения в предназначении, уготованном мне провидением, то теперь исчезли. Это мой путь, и я пройду его до конца!

– Кем вы станете? – тело фюрера уже практически висело на левом плече капитана, правой рукой он выдавливал еле капающую черно-багровую жижу в золотой окаём.

– Полагаю, как Фафнир… Драконом… Возвращение древнего мифа образумит англичан… И вернет веру германцам…

Все же отключился. Хайнц перевязал рану, уложил бессознательное тело на лежанку, укрыл одеялом. Глянул на непонятную конструкцию. Чаша была полна. Причем жидкость там застыла, словно схваченная льдом, не реагируя на вибрацию идущей под дизелями подлодки.

– Дракон, значит…

Представилась картина, как огромный крылатый ящер, словно яйцо, разрывает стальную субмарину изнутри, вырываясь наружу. Ладно, что идем на шноркеле в метрах под волнами – кессонная болезнь при срочном индивидуальном всплытии не грозит. Но зрелище будет, конечно, эпическим. Даже жизнью заплатить, дабы увидеть такое, не жалко.

О том, чем занимались в каюте, никому, конечно, говорить не стал. Кроме старпома, в ком подозревал приставленного к нему тайного соглядатая от СС или гестапо, с полномочиями заменить на посту «главного после Бога» на этой посудине, если такое понадобится.

Но распорядился всем надеть спасжилеты, иметь при себе одноместные надувные спасшлюпки. Чтобы даже в гальюн – и то с ними.

Сам расположился в радиорубке, отслеживая занавеску в бывший свой закуток, дабы отреагировать немедленно на любое изменение. Хотя бы командой на срочное всплытие.

Навалилась дремотная усталость. Словно даже не матрасами череп придавило, а огромными спортивными матами, на которых приходилось бороться в гимнастических залах.

– Вервольф… Берсерк… – тянулись тягучие мысли. – А вдруг Он превратится в медведя? Или волка?

Сознание слоилось, расползалось по нескольким реальностям: тесные отсеки родной субмарины; каменные ущелья фьордов с огромными пещерами – обиталищами драконов; дремучий первобытный лес, из перевитой скрученными стволами чащобы которого появляется…

Штора на капитанской каморке колыхнулась, сдвинулась.

В темноте проявилась огромная… крокодилья? крысиная? …нечто среднее… оскаленная морда с треугольными, в несколько рядов, как у акулы, зубами. Нагнув башку, из проема вышагнула здоровенная, выше любого человека, обросшая косматой шерстью фигура. Ударила огромными саблевидными когтями по лицу выглянувшего из рубки гидроакустика, располосовав череп до сероватой мозговой губки. Затем двинулась по офицерскому отсеку, снося головы, разрывая надвое камрадов Хайнца, кропя потоками крови стены, пол, потолок. Выстрелы люгеров, парабеллумов… Не остановят, нужны серебряные пули! Зря все это. Ты сделал ошибку, Шаффер. Надо было прибить его сразу, пока он был уязвим… Кого? Фюрера?

…Капитан пришел в себя, с трудом поднялся, помогая себе руками. Благодарение Создателю, это только сон. Взгляд на часы. Отключился он минут на десять. Наверху, в приближающемся проливе Ла-Манш, уже рассвет, потому надо убирать шноркель, уходить на электромоторы в глубину.

Только после того, как подлодка заняла безопасный эшелон, Хайнц вспомнил о проведенном ритуале. Видимо, напрасном, поскольку ничего не произошло. Подошел к капитанскому закутку, стукнул костяшками пальцев о притолоку, ожидая разрешения зайти.

Тишина. Нет, слышны приглушенные рыдания! С фюрером что-то плохое? Ну да, он ведь потерял… пожертвовал столько крови!

– Можно, экселенц? – отодвинув занавеску, Шаффер решительно шагнул внутрь.

Так, что тут у нас? Непонятная конструкция раздолбана в хлам. Вот и молоток рядом, которым это сделано. Неудивительно – тут любой бы разозлился. Что уж говорить, после таких надежд – никакой результат. Маленькая фигурка в знакомом френче в дальнем конце лежанки отвернулась, обхватив волосатыми пятернями голову. Левая конечность – до сих пор в бинтах.