– Старшина! – призвал командир злее и громче.

Кузьмич подтянул на груди ППШ повыше и выдернул слегу.

– Правее уйдем, товарищ лейтенант, туда, где осока. След в след.

Губа сплюнул в ряску. Можно и правее, только сапоги увязли – на раз, и босый. Экое западло. Разве что молиться – чуть осталось. Развеселила кузьмичевская отговорка, кривой улыбкой проняла. Что за этим «чуть» спрятано: болото кончится, Дадабаев помрет, харчи горячие, портянки сухие или завтра победу объявят? Все в масть, но рубашка крапленая. Переспросить, заглянуть в глаза, да не время шерш на фас устраивать. Время ножками шагать.

Губа вырвал сапоги из грязи.

Что до рук – он их давно не чувствовал, проросли пальцы жердочками до самых окаменелых плеч, на спине тугим узлом связались – не разорвать. Оттого так тесно, вязко и муторно на душе. Расправить бы грудь, распахнуть руки, взлететь вольной птицей над вонючей трясиной, оставив бедолагу Дадабаева внизу. Не жилец он с развороченным брюхом – зря жилы рвем. Без вариантов. Прикуп тут мимо, карты вскрыты – ваших нет. Не ответишь ли, боевой товарищ?

И как-то само случилось: малость присел, встряхнул носилки, Круглов ойкнул, Дадабаев застонал душно, будто во сне.

Не, не жилец ты, братишка.

Пропетлял Кузьмич в осоке вечность, но все же вывел. Выползли на заветный островок живенько и тесно, как убогие на паперть в пасхальный день. Распластались под березкой – руки, ноги вперемешку. Просто сказка. Так бы лежать, дышать и рогом не шевелить… со шмайсером на груди.

Старшина первым поднялся, бересты срезал, хворостом похрустел, из вещмешка напильник выудил. Заискрил по камушку, трут раздул и уложил в гнездо из мелких веток. Приятно потянуло дымком.

– Ветерок на нас, товарищ лейтенант, опять же, туманчик, – отозвался он на строгий взгляд Рыжова, – мне пять минут – и чай готов.

Поддернул рукава маскхалата и начал обмахивать огонек крышкой котелка. Руки у старшины хваткие, жилистые.

«Чифирнуть не грех, да с заваркой жиденько».

Губа вскинулся, присел на корточки, отыскал взглядом Круглова. Так и есть, самокрутку мастырит, пентюх. Глаз скосил и кисет прячет. Вот же морда жмотная! В заходы ни ногой, на болотцах с полными карманами отсиживается – группа прикрытия.

– Покурим, боевой товарищ?! – Губа сдвинул сальную пилотку на брови и резко козырнул.

– Отставить демаскировку, – устало бросил Рыжов и засипел, закашлялся, уронил с коленей немецкие документы. Старшина обмер над костерком, покачал головой и стал щепу быстрее подбрасывать.

– Будет, будет кипяточек.

– Круглов, глянь, как там Дадабаев, – смахнув испарину со лба, распорядился командир. Голос прозвучал незнакомо, хрипуче. – Губонин, немца проверь. Не задохся ли?

– Да что с ним станется, с кощеем фашистским, – заворчал Губа, нехотя поднялся и, отряхивая камуфляж, ощутил зябкую ломоту во всем теле. Радоваться ли? Да уж лучше так. Посмотрел на Рыжова – лихорадит взводного, лицо мокрое, бледно-серое. Не чахотка ли?

– Проверь! Ты языка брал, с тебя и спрос.

– С козырей заход.

На войне случайностей не бывает, но всегда все по случаю. С фельдфебелем так и вышло – подловили на дурика. Язык статный, чопорный, с барским профилем – приятно по морде вдарить. Гауптшарфюрер ваффен СС, инженерная служба – с ходу опознал погоны Рыжов, не зря в разведшколе галифе просиживал. Не простой фашистик попался – со стажем. На шевроне угол серебряный, на груди черный крест и латунный щит. Матерый! За такую роскошь наградной лист корячится, если особисты в сортире не подотрутся. У лейтенанта глаза загорелись: первый поиск – и сразу в дамки. Тут хоть унтер, хоть фюрер, хоть лысый тойфель – по-любому фартовый задел. А вначале не катила масть.

Весь рубеж на брюхе исползали, обнюхали, а языка не взяли. Облажались. В траншеях пошумели ненароком, едва ноги унесли. До заповедного болотца, где Кузьмич дожидался, рукой подать, а выпало в лес пятиться, круги по кустам наматывать. Отсиделись в лощине под дождичком, вечером к просеке вышли.

Распутица. Фронтовая дорога топкая, схватит – не отпустит. Старая лежневка танками разворочена, не разгонишься. У развилки напротив ребристый «кюбель-верблюд» в колее застрял. Мордой ткнулся в кисельную лужу, отяжелел от грязи, передних колес не видно. Без дверей, без верха, на сиденьях пусто. За «верблюдом» дымок табачный меж деревьев вьется. Судьба-злодейка забавляется. Чья? Над кем? А хрен поймешь.

Дадабаев с прицела высмотрел: двое фрицев. Расклад козырный! Стало быть, не зря блуждали оврагами. Бог не фраер…

Командиру шепнул: «Не мешай, лейтенант, один сделаю». Финку в руку, вальтер за пояс; через просеку, вдоль полесья тенью – к немцам в тыл. Так и есть – два стервятника. Прижали сиделки на бревнышке, разложились: галеты, котлеты, кофе из термоса. Подавитесь, сволочи! Отдышался и расчесал колоду по-тихому: шестерку перышком в бок; тузу тыльником в темечко – Ваши не пляшут! – одного в отбой, второго мордой в дерн. Гутен таг, дер дипп! Хочешь жить – лежи и не дергайся, привыкай к беловежской сырой земле. Спеленал, кляп воткнул, обшарил. Зольдбух, жетон…

Ветки хрустнули. Из кустов, как черт из табакерки, эсэсовец: без кителя в грязном тельнике, подтяжки болтаются. Здоровенный гад! Не иначе нужду справлял и зашкерился. Шмайсер вскинул, паскуда, стволом рыскает, прищурился. В перелеске темень, только просека светится. И дорога как на ладони – огневая зона, а там русский солдатик в грязи увяз.

Губа тряхнул головой, картинку затер, как грязными сапогами вытоптал. Долго смотрел на старшину, колдующего у огня, взгляд искал, будто мыслями хотел поделиться.

Кто теперь разберет, как там было. На войне время по-особому тикает, где-то секундами жизни отмеряет, где-то авансом минуты дарит. У каждого свой момент. Так и было: немец из кустов выполз, Дадабаев на просеку выбежал, Рыжов за «верблюдом» спрятался, Никита Губонин вальтер поднял, прицелился… Мог немца положить – легко, но отступил за дерево. Стрельбу переждал, убедился, что Дадабаев в кровище ползает, тогда и подкрасил плешивый эсэсовский череп. Фифти-фифти, обменялись похоронками. Кто сегодня должен был умереть – умер! Вот такая простая история, с юшкой и без соплей. Предъявить ему не за что, да и некому. Разве что унтер с земли хитрым глазом косил, все видел. Дрэк мит пфеффер!

Губа еще раз глянул на старшину – он не маза, чего прилип! – подошел к немцу, сидящему на гнилой кочке, нехотя ткнул сапогом и сдернул с головы мешок – рябой от крови.

– Просыпайся, эмбрион ушибленный. Утренняя пробежка и хозработы, для актива пайка сверху.

Пробасил наигранно и, поддавшись заводному куражу, сделал страшное лицо и пятерню паучью выставил.

– Ууу, тухляк!

– Аккуратней, Губонин.

Немец мычал сквозь кляп, подсвистывал перебитым носом, выпучив глаза, нервно елозя ногами, стараясь отползти подальше от злого разведчика.

– Сказать, поди, чего хочет, – осторожно заметил старшина. Командир, соглашаясь, кивнул.

Губа навалился на немца – намеренно жестко разорвал бинты на затылке и выдернул перевязочный пакет изо рта.

– Балакай, поганец. Только шепотом.

Пленный завалился на бок, царапнул траву связанными за спиной руками и срыгнул утробно, выплеснув на землю зеленовато-желтую пену.

Лейтенант привстал и озадаченно посмотрел на старшину.

– Желчью исходит. Видать, от нервов.

«Вот и попили купчика с аппетитом».

– Такое дело, – растерянно вмешался Круглов и потянулся за винтовкой СВТ, прислоненной к березе, – Дадабаев умирает.

Раненый умирал у куста молодой ольхи. Тихо, спокойно. Ловил сухими губами дождевую росу, что ветерок с веток стряхивал. Дышал порывисто, через раз. На лице усталость, в раскосых глазах пустота и холодок стеклянный. Не видит никого. И ничего – слепой в слепое небо прицелился. А может и видит что-то за дымными тучами, для всех, кроме него, скрытое, непонятное.