Взял Белицкий щенка на руки, к трубе поднес. Совсем взбесился песик – пищит, от трубы воротится, вырывается. Не стал прапорщик мучить собачку, погрузились и в часть родную поехали. А как до дому добрались, решил оставить щенка у себя, в питомник не сдавать. Потому как породы пес неопределенной, по всему, нездешней, и для какой военной надобности сгодится, только время покажет.

Жена Маруся подобрала собаке кличку:

– Были в древности, я слыхала, два великих бударя – Белицкий да Херцин, кого хошь на ратное дело поднять умели, – объяснила Маруся мужу. – Хоть кляклого-размяклого, хоть целое войско на конях, если надо. Раз, Весенька, ты Белицкий, то вот тебе дружок Херцин, он тебя по тревоге поднимать станет, не все ж мне тебя расталкивать! Хоть высыпаться буду.

Это она в отместку так назвала, за первую служебную собаку мужнюю. Черная с темно-рыжим подпалом херманская козявка так глянулась Весу, что души он в ней не почаял: умна, послушна, работяща. Он тогда только сватался к Марусе и, чтобы невзначай не назвать суженую другим именем, собаку тоже Марусей именовал. Девица поначалу отказывала Весу, говорила: «Есть у тебя уж одна Маруся, с ней и любись». А потом уступила. Стало две Маруси у Белицкого – собака да жена. Одна верная, другая погуливала.

Терпел Вес, попивал только порой, когда совсем невмоготу становилось. Его жалеючи, полуполковник Хохолев властью данной ажно развести суженых грозился – прилюдно, перед строем. Однако ж слово обручальное было Весом дадено, а прапорщику росскому не след от слова отступать! Терпел.

Так бы и шло оно, да позор, однако, случился.

В питомнике в конце полевого года подводят итоги, лучших собак выбирают. И вот Хохолев при всем честном народе оглашает, что сукой года признается Маруся прапорщика Белицкого. Половина военных – в хохот, другая – молчит смущенно. Тут Вес и понял, что врут люди – не со всем гарнизоном погуляла его благоверная, а только с половиною. С тою, которой не до смеха было.

Понятно, почему не до смеха. Не смотри, что увалистый и косолапый, Белицкий весил с дюжину пудов, был крут да сноровист, и под горячую ногу ему бойцы старались не попадаться. А вот Марусю свою жалел нежно, пылинки сдувал, ни разу пальцем не тронул, хошь и было за что.

Тут бы и разойтись ему с Марусей, ежели не по сердцу, а по уму поступить. Но сердце уму не соратник. Всего и сделал тогда Вес, что служебную собаку переименовал в Верную. Чтоб, значит, животное не срамить. Теперь-то собака померла, а верность ее прапорщик помнил! И от Херцина того же ожидал.

Дело прошлое, да живучее. Высыпалась с тех пор нагулявшаяся жена, Херцин Веса и впрямь будил. И рос пес, рос! Шерсть темная, с серебристым отливом. За год больше доброго хряка вымахал. С полдюжины пудов, тулово плотное, лапы крепкие и шустрые, даром что внутрь развернутые сильно. Ни дать, ни взять – второй прапорщик, только на четырех ногах ходит. Подшучивали служивые, мол, Херцин – это Белицкий после полуведра браги.

Послушный, ни на шаг от Веса не отходил. И боец бесстрашный. Правда, драться ему не давали: ни один даже бульбуль бурский ему не соперник – чего ради слабым кости крошить?

А с месяц тому жена Весова ушла. Из-за пустяка, казалось бы. Сказала, к столичному снабженцу. Чуднó! Тому теперь женские ласки как нож острый. Супротив зубов Херцина и самая большая берцовая кость не сдюжит. Тем паче, похотливая конечность, за которую пес ухватил кобелястого снабженца, когда тот воровато выскользнул из двери дома Белицкого. По запаху отработал, умница! Посчитал, видно, что суетливый носатик уносит что-то из имущества хозяина. Ведь все, что пахнет Весом, это его достояние! И жена тоже. А на кой ляд мужику достояние, которое само раздаривает себя направо и налево – не собачьего ума дело. Рванул зубами, и ладно.

С того случая Херцина по приказу хенерала Ведмедева поместили в клетку, где пес тут же задрых на месяц, а Белицкий на тот же месяц запил, ожидая неизбежных разборок: снабженец – та еще штучка придворная…

Утром уходящего года направился прапорщик Вес Белицкий с обходом к собачьим клеткам. Голова разваливалась со вчерашнего надвое, снег противно скрипел под ногами, солнце выбивало слезу из покрасневших глаз.

Жить не хотелось совсем, подкосил служивого уход Маруси. Если б война какая шла, так напросился бы в самое пекло – геройски голову сложить. Но Хохолев поведал, что войны нынче не предвидится, и самое большое, что может сложить Вес, коли не бросит пить, так это звание прапорщика и причитающееся продуктовое довольствие.

Война, не война, а дневальному по питомнику от обязанностей не уйти. Как говорится, утренний обход не отменяется, даже если больная голова вообще забыта дома на тумбочке. Грело токмо, что через три недели день начнет прибавляться – все ж повеселей на душе станет.

Смутно припоминалась прошлая хмельная ночь и сон, с нею пришедший. Приснилось прапорщику, будто бы направился он с Херцином к трубе, а оттуда стали вылезать зеленые чертики, все шустрые и носатые, как злосчастный снабженец. Знатно погонял их Вес по белой равнине, вихри снежные кружа! Выли черти, плакали аки дети, а все едино Вес с собакою загнали их обратно в трубу. А оттуда вдруг Маруся его как закричит: «Вот и спасибо тебе, Весюшка! С ними мне не скучно будет!» На том и проснулся.

Только прапорщик свернул за угол, к клеткам с ищейками, как послышался скрип ворот, и в питомник вкатили крытые дроги противодраконовой пятнистой окраски. «Снабженец ябеду накатал, – от мгновенной догадки сердце Белицкого тревожно екнуло, – ну, теперь дознание начнется по полной!»

Тяжелая повозка на мягких колесах, шурша по утоптанному снегу, прокатилась еще чуток и замерла. Из открывшейся двери и впрямь показалась хенеральская коса с двумя вплетенными алыми лентами, заколотыми двуглавым золотым петушком. Промеж себя в питомнике военные шутили, мол, придуман сей знак во времена великой государыни, одновременно и на благо Отечества ловко крутившей головами как Государя-батюшки, так и Воеводы-дядюшки.

А тут и весь остальной хенерал Ведмедев ступил на снег питомника. Рядом с ним образовался невысокий серый человечек, пристально зыркающий по сторонам из-под меха бровей. Тайная служба! Пока Ведмедев принимал доклад полуполковника Хохолева, серый, будто знал заранее, сразу направился к клетке нумер восемь дюжин четыре. Со злорадной усмешкой проверяющий удостоверился, что в ней дрыхнет здоровенный пес непонятной породы. Пожелтевшие перья домашней птицы, выбившиеся из плетеного тюфяка, возносились горячим дыханием животного к потолку клетки и, кружась вперемешку с пушистыми снежинками, оседали на лохматом собачьем боку.

– Что за чудо в перьях?! – строго поинтересовался серый у Белицкого. – Дворняга?

– Это чудо природы зовут Херцин, – пояснил прапорщик, не моргнув глазом. – Только не дворняга он, а боевая норная собака. Да вот, тут все сказано.

Прикрученная дратвой к загородке, отделяющей клетку от остального мира, белая планка дегтевыми буквами сообщала: «Кличка – Херцин, порода – хихантский чаво-чаво, боевой вес – шесть пудов, назначение – норный штурмовик». Выходило все по военному правилу, ибо собака без предназначения в войске ни к чему.

– Похож на хряка, – с сомнением отметил гость, – только когти вместо копыт. Как черт, только толстый. А по какой статье расход оформляете?

– Ест, сколько требуется для поддержания боевой формы. Кормим как штатную собаку, из общего котла.

– Теперь понятно, отчего в докладе снабженческой службы отмечены огромные растраты! Такая бесполезная туша все нормы сожрет, – серый еле заметно скривил губки. Как и всякий проверяющий, он искал повода придраться, хотя сам-то понимал, что один неучтенный пес ну никак не объест четыре дюжины дюжин собак, содержащихся в питомнике.

– М-м, штурмовик, – недоверчиво процедил он. – И какие же боевые действия могут быть… хе-хе… в норах?! Подземные короли какие-нибудь на нас нападут, что ли?