Но это, конечно, была отмазка именно формальная. Если что, головы не сносить и механику.

– Здравствуй, Хайнц, – К. Е. наконец обернулся. – Я все гадал, когда же ты наконец подойдешь…

– Здравствуй, Клемент, – так же невозмутимо ответил Хайнц Хек. – Контакт со мной, сам понимаешь, может быть токсичен – так стоило ли мне подставлять коллегу без крайней на то нужды?

– А сейчас, значит, есть такая нужда?

– Как видишь, есть…

Они немного помолчали. Мальчишки, само собой, молчали тоже. А больше рядом с загоном никого и не было.

– Quod licet Iovi… – задумчиво проговорил К. Е., – то есть Wotani… non licet bovi. Но, с другой стороны, верно и обратное: что дозволено быку…

– Быку дозволено, – кивнул директорсбрудер. – Даже если никому другому нет.

– Может, и так. – Хайнц равнодушно пожал плечами. – «Очень рваное мокрое место»… Воистину богат русский язык!

– Испанский не беднее, – огрызнулся Оська. Мартын и Юра посмотрели на него с испуганным изумлением.

– Может, и так… – бесстрастно повторил Хайнц Хек.

Буникта материализовалась над ним, как призрак, с невероятной точностью спикировала на левое плечо, охватила его страшными когтями: два пальца вперед, два назад… Все тут знали, что ее белоснежные лапы в таких случаях мягче пуха, но даже К. Е. на миг закрыл глаза.

– Особое исключение, – мрачно произнес Оська. И сделал движение, будто вскидывает к плечу винтовку.

На сей раз на него с изумлением посмотрел только Юра. А Мартын вдруг встрепенулся, словно что-то поняв. Даже раскрыл было рот, но, в отличие от Оськи, не решился заговорить при старших – настолько и во всех смыслах старших…

– Да, – чуть помедлив, признал К. Е. – С холма, где скифская баба, открывается очень удобный обзор для стрелка. Так что жизнь, имеющая для Рейха первоочередное значение, под надежной защитой.

– Вероятно… – тоже после паузы согласился директорсбрудер. – Впрочем, стрелок должен действовать, лишь если что-то… пойдет не так. Значит, у него будут лишь считаные секунды.

– Или даже меньше, – уже не так мрачно сказал Оська, странным образом принятый в этот странный разговор как равный.

– Или даже меньше, – снова кивнул Хек. – А кавалеристы далеко не всегда виртуозно владеют огнестрелом дальнего боя…

– Полагаю, этот владеет. А желания проехаться верхом на нашем Мижорде он пока что не проявил. Хотя прав Ване… Иоганн Карлович: для кавалериста это уникальный случай, такой предоставляется раз в жизни… Ты что-то хочешь сказать, мальчик?

Мартын стоял в точности за спиной К. Е., от желания заговорить и вправду чуть не лопаясь, но было совершенно непонятно, как К. Е. сумел об этом догадаться. Впрочем, верно говорят, что у опытных звероводов на затылке всегда открыт дополнительный глаз.

Сперва Мартын растерялся, оробел. Но взглянул на Оську и преодолел нерешительность.

– Мижорд… – сказал он. Облизал пересохшие губы: – У него ведь загон совсем неподалеку от… от холма с каменной бабой. Можно… Можно и привести…

Да уж, Мижорд. Самый рослый и могучий, самый необычный из зеброидов: у всех остальных в матерях – обычные водовозные кобылы, в отцах – кто-нибудь из жеребцов зебр, но у Мижорда зебра – мать, отец же – жеребец лошади Пржевальского. И воистину самый страшный зверь, которого когда-либо носила асканийская земля: куда там боевому быку, даже сегодняшнему!

Разве что иные представители вида Homo sapiens могут превзойти… Ну так за нами в принципе никакому зверю не угнаться.

Копытный тигр. Тигр и есть: рыжеполосатый, совершенно плейстоценового облика.

Почти все зеброиды приучены ходить в упряжке, некоторые и под седлом. Они могучи: при росте чуть выше пони тянут груз, достойный тяжеловоза. Ох и славно бы подъехать верхом на зебропржевалоиде к станции пред очи начальства, еще славнее проделать это с ним, впряженным в артиллерийскую лафетную повозку, чтобы принять груз, равный тяжелой пушке… Но достаточно бросить на Мижорда один только взгляд, и становится очевидным безумие этой мысли. Даже его стерильность, общий бич всех гибридных зебролошадок, оставалась под вопросом: он, еще не успев толком заматереть, любым оказывающимся в пределах досягаемости живым созданием (вне зависимости от пола, размера, видовой принадлежности и количества ног) интересовался лишь в одном смысле. А именно – за сколько секунд получится это существо убить.

Много секунд ему, надо сказать, не требовалось. Ни в одном из допущенных случаев.

Если какого кавалериста в самом деле посетит мысль проехаться на Мижорде верхом, просто подступиться к нему с конской сбруей или даже хоть приблизиться – что ж, такой случай действительно предоставляется раз в жизни. Первый и последний…

Между тем вести его, как щуку за блесной, все-таки было можно, и это как раз задача для всадника. Трудная задача и не для любого всадника, но может получиться.

Обитал злодей на отшибе от остальной фауны в специально для него выстроенном загоне особой надежности. И как-то раз, года три назад, по недосмотру служителя сумел вырваться. Заманивали Мижорда назад двое конных, используя как приманку себя и своих лошадей. Резвостью он, растянутый, тяжелоголовый и уже немолодой, уступал кровным скакунам, но держать дистанцию было тяжко: тут требовалось, чтобы такой скакун идеально доверял своему всаднику, не поддался панике, не заметался вдруг, подобно курице с отрубленной головой. Один из всадников в последний момент слегка утратил контроль над своим конем, и они, оба по уши в мыле, едва-едва успели вынестись через задние ворота загона.

Страшный преследователь с разгону ударился грудью о захлопнувшуюся прямо перед ним створку, взвыл от ярости голосом плейстоценового хищника, вгрызся в верхний брус так, что тот до сих пор хранит следы его зубов…

– Бриганта возьму, – с загоревшимися глазами сказал Оська. – Он к тому времени полностью отдохнет.

К. Е. сделал какой-то странный жест, то ли разрешающий, то ли запрещающий, но прежде, чем он успел ответить, вмешался Мартын:

– Не Бриганта, а Нигера. И не ты возьмешь, а я.

– Что?!

– То. Ишь, губу на все сразу раскатал, бычий пастырь! Ты свое дело делай, а дела конские оставь лошадникам.

Юра, отвесив челюсть, слушал, как эти двое собачились в присутствии К. Е. и директорсбрудера, которые почему-то даже не думали их осаживать.

– Так я беру Нигера, Климентий Евдокимович? Можно? – с невыразимым нахальством поинтересовался Мартын.

(«Сейчас он схлопочет», – понял Юра. Драгоценный Нигер, лучший из асканийских скакунов, был предназначен исключительно для херра директора – и даже тот им пользовался редко, лишь встречая значительнейших из гостей!)

К. Е., не поднимая глаз, угрюмо кивнул. Мартын заплясал от радости. Еще бы: кто из асканийских мальчишек смел мечтать о таком счастье!

– Можно, – подтвердил Хайнц Хек. – Тебе, молодой человек, теперь все можно…

– А потом? – так же угрюмо поинтересовался К. Е.

– А какая разница, что будет потом? – искренне удивился Хек. И шевельнул плечом: – Домой!

Буникта повернула к нему свою фантастическую башку – белый лицевой диск был раза в полтора шире лица дитректорсбрудера! – гипнотически уставилась янтарными глазищами, щелкнула клювом. Хек рассеянно погладил ее меж ушей. Полярная филиниха, нежась, потерлась о его ладонь, распушив перья, и лишь после этого прянула в воздух – как всегда, бесшумно.

– По большому счету, разницы и вправду нет, – согласился К. Е. – Особенно для нас двоих, старых пней. Но мне все же хотелось бы знать…

– Ничего, Климентий Евдокимович, – бодро и даже радостно отозвался Мартын, уже предвкушающий сладость скачки на Нигере. – Унесусь в степь! Сразу не найдут, не догонят, а потом, может, станет не до того.

– …но мне все же хотелось бы знать, – не оглядываясь на него, договорил К. Е., – есть ли у тебя какие-нибудь мысли по этому поводу.