А после той хроники уже отдельно, в свободном порядке, показывали фильмы. И еще отдельней на следующий день – короткометражки. В том числе и ту, которая… не для всех.

– Кроме того, не считайте нас совсем уж безумцами, профессор, – продолжил эйнхерий, вернув в голос миролюбивый тон. – У каждого из троих, кого Вотан отберет в спутники, под плащом будет вот это.

Он откинул меховую полу – и стала видна укрытая под ней кобура парабеллума.

К. Е. закусил губу. Мальчишки едва удержались от того, чтобы рассмеяться, Ипатьич – чтобы выругаться одним из своих знаменитых загибов. Рибергер безмолвно открывал и закрывал рот, как вытащенная на берег рыба.

Значит, не считать его безумцем? Эти священные хранители божественного тела – они, приученные к оружию, убивающему людей, в самом деле собираются остановить быка пистолетиками?!

– А лично мне, как командиру, в качестве особого исключения дозволено еще вот это, – эйнхерий небрежно кивнул себе за спину – и все словно только сейчас увидели за задней лукой его седла длинный предмет, тоже полностью закутанный в черный волчий мех, но несомненных очертаний.

Лутц Хек, не набравшись отваги возразить, в волнении махнул рукой – и жест этот случайно указал на клетку в кузове грузовика. Эйнхерий проследил за ним взглядом:

– Это он?

– Что? Нет, это испанский боевой бык, мы будем использовать его для скрещивания, у этой породы есть очень ценные гены. Молодой человек, да как вы собираетесь устраивать священную охоту, если в глаза не видели…

– А это – он?

Теперь взгляд эйнхерия был устремлен на Белолобого, мирно пережевывающего жвачку.

Лутц, похоже, хотел было ответить что-то отчаянно резкое, уже набрал в грудь воздух – и внезапно раздумал.

– Домой, – вдруг спокойно произнес Хайнц Хек. Сильно, но мягко оттолкнувшись от его плеча, Буникта прыгнула-нырнула в воздух, беззвучно распахнула громадные крылья, на исподе не рябые, а ангельски белые, и с ангельской же стремительной плавностью, не прошелестев ни единым пером, устремилась в прозрачное от зноя небо.

Уже оттуда, как осколочную бомбу, обрушила дикий безумный крик, никоим образом не заставляющий вспоминать об ангелах.

Эйнхерий и бровью не повел.

– Я присутствовал при охотах, приводимых рейхсмаршалом, – сказал он. – Там были почти такие же быки. «Почти» – потому что куда менее достойные пасть под копьем Вотана… и не настолько смирные, но такое, поскольку мы не безумцы, вряд ли должно кого-то волновать. Так?

Это был не вопрос, а утверждение. Херр директор мелко закивал.

– Вотан слишком велик, чтобы тревожить его такими мелочами, – продолжил командир полуэскадрона. – Пятно закрасить, тура держать в отдельном загоне. Послезавтра к утру быть готовыми выпустить его в степь. Об этом разговоре забыть. Все.

Он сильно понукнул коня шпорами и, объехав директора, вскачь понесся догонять колонну. Снайперская винтовка в чехле из черной волчьей шкуры билась о его седло.

На людей, стоящих рядом с Белолобым, эйнхерий так и не посмотрел.

– Так он твой дядя? А как ему доверили такое важное задание? Не помешало родство с… ну, ты понимаешь?

– Дядя, – глядя в землю, ответил Оська. – Мануэль Сальдивар, брат отца. Давно уехал из Каталонии в Астурию, родство не проследили. Ну и вообще, знаешь, то еще важное задание – одного быка по железной дороге сопроводить! Даже такого…

– Какого?

– Пощаженного на арене. Трех пикадоров убил. Спокойно, без видимой ярости, выходит навстречу, сближается почти на удар пики, а потом – раз! Лошадь на земле со вспоротым брюхом, а он, не давая себя отвлечь, сразу превращает упавшего пикадора в очень рваное мокрое место.

– Ой! – Юра зябко передернул плечами. Мартын тоже поморщился, но он, наверно, за коней переживал больше, чем за людей.

– Вот и ой. Обычно такого, если уж он получил пощаду, выпускают в стадо как производителя, а этого – куда уж? Для арены лучше от него приплода не иметь. Так что херр директор прислал свой заказ очень вовремя.

– То-то наши тяжеловозы и забастовали… – догадался Мартын. – Почуяли убийцу лошадей. Эй, мелкий, у тебя чего глаза на мокром месте?

– Жалко… – всхлипнул Юра. – Жалко Белолобого. Он ведь не боец никакой, никому в жизни зла не делал и сам его от людей не ждет…

– Да, – тяжело кивнул Оська, – и мне жаль. Не должен такой бык отвечать за боевого. Вот наоборот было как-то – еще при Наполеоне…

– Это тебе дядя Мануэль сейчас рассказал?

– Он. То есть он напомнил, так-то я, кажется, еще в детстве слышал… Короче, французы потребовали, чтобы к их лагерю каждую неделю пригоняли сколько-то скота на прокорм войска. Наши пастухи пригнали стадо, оставили его у лагеря, а сами очень быстро смылись. И когда наполеоновские гвардейцы попытались к этому стаду подступиться…

– То оказалось, что это не «скот на прокорм», а боевые быки! – в восторге выкрикнул Юра, забыв про слезы, но тут же снова пригорюнился.

– Хорошая история… – задумчиво произнес К. Е. – Поучительная.

– Именно что поучительная, – произнес незнакомый голос за их спинами.

Мальчишки в панике подскочили, не зная, чему больше изумляться – тому, что директорсбрудер вообще вдруг оказался рядом, тому, что он заговорил, или тому, что он заговорил по-русски. И как с ним теперь себя держать? Он ведь, может быть, все-таки высокое начальство?

– Чистота арийской крови очень ценится в корове, – вполголоса продекламировал К. Е. Он, похоже, вовсе не был удивлен. Даже не обернулся.

– Чистокровный прусский скот выше всех других пород, – согласился директорсбрудер.

– Все мы чтим благоговейно… – начал К. Е. и остановился. Хек-старший какое-то время ждал продолжения, а потом, видимо, сообразил, что такие имена можно произнести лишь чистокровному арийцу, сказал: «А!» и продолжил сам:

– …не Эйнштейна и не Гейне,

А корову и быка…

– Потому что у коровы, – кивнув, подхватил строку К. Е., – светлый ум и дух здоровый!

– А от Хэйнэ и Энштейна – тьфу! – ни телят, ни молока! – запретные имена директорсбрудер произнес этаким противным, нарочито простонародным голосом, который в народе вообще-то называют жлобским или кугутским.

(Ничего себе по-русски говорить выучился! Впрочем, для старого селекционера немудрено: поди, еще до войны переписывался или даже работал с профессором Вавиловым, профессором Ивановым, академиком Мензбиром… С… – тс-с! – врагом рейха профессором Ресовским… С тем же К. Е.)

– Чтоб отец, взглянув на сына, мог с достоинством сказать… – улыбнулся К. Е.

– Настоящая скотина! – завершил Хек с каким-то горьким, презрительным торжеством, точно сплюнув. – Целиком в отца и мать!

И действительно плюнул.

Мальчишки словно окаменели. Тут уж дело не в том, насколько хорошо директорсбрудер говорит по-русски: это были стихи из той самой короткометражки «Юный Фриц», которая не для всех. Брат директора совершенно точно смотрел ее не с ними: наверно, где-то раньше ухитрился, еще до своего прибытия в Асканию. Но кто же и как мог счесть Хайнца Хека настолько своим, чтобы показать ему… такое?!

Киномеханик – угрюмый, средних лет дядька, без двух пальцев на левой руке и с ожоговым шрамом на половину лица, – даже не предупреждал тех немногих, по-тихому допущенных в малый зал после основного просмотра, что они рискуют головой. И так яснее ясного. У него самого в случае чего формальная отмазка была бы: вон, полный ящик бобин – «Юный гитлеровец Квекс», «Кадеты, вперед!», «Ханс Вестмар – один из многих», «Капитан дьявола»… «Юный хиви Виктор», «Юный Фриц Бранд»… Откуда ему знать, как среди них затесалась еще одна лента под вроде бы правильным названием просто «Юный Фриц» – то ли трофейная, то ли вброшенная с подрывными целями?! Лента, снятая сколько-то лет назад во все еще недосягаемом городе под дикарским названием «Алма-Ата»… по сценарию какого-то Маршака… Его, киномеханика дело – правильно поставить пленку в аппарат, он что, смотрит их?! С других спрашивайте!