Пьер пошёл не на базу. Свернул в переулок, потом ещё один. Вышел к окраине города, где дома кончались и начинались поля. Остановился у края, закурил последнюю сигарету из пачки. Смотрел вверх.

Небо было чистым, без облаков. Звёзды яркие, густые, как россыпь алмазов на чёрном бархате. Млечный путь тянулся полосой поперёк неба, бледно-серебристый. Легионер не часто смотрел на звёзды. В легионе не до того было, в боях тем более. Но иногда, когда караулил ночью или не мог спать, смотрел. Они успокаивали. Напоминали, что мир больше, чем война, кровь, смерть. Что есть что-то ещё.

Он затянулся, выдохнул дым. Думал о Жанне. О том, как она сказала: «Я влюбилась в тебя, идиот». Прямо, без обиняков. Не ожидал. Знал, что симпатия есть, что между ними что-то возникло. Но любовь? Не думал об этом. В их работе любовь — роскошь опасная. Начинаешь беречь себя, бояться за другого, принимать неправильные решения. Легион учил не привязываться. Товарищество — да, уважение — да, но любовь — нет.

Но он привязался. Понял это сегодня. Любит ли? Не знает. Не уверен, что понимает, что такое любовь. Легион не учил этому. Но хочет быть рядом с ней. Хочет увидеть Шри-Ланку вместе. Хочет, чтобы она была жива, здорова, счастлива. Это считается?

Наверное.

Легионер думал о том, что сказал майору. Вызвался вернуться в Дакку. Один, без поддержки. Самоубийство, сказал Коллинз. Самоубийство, кричала Жанна. Может, и так. Шансы выжить минимальные. Город кишит гулями, Хафиз где-то там, мощный, неуязвимый для серебра. Лидер прячется. Рахман командует ордой. Найти их — задача почти невыполнимая. Убить — ещё сложнее. Выжить после — фантастика.

Но если не пытаться? Город умрёт окончательно. Двадцать миллионов человек. Большинство уже мертвы, но не все. Сотни тысяч, может миллион ещё живы, прячутся, ждут помощь. Заражение пойдёт дальше, в другие города. Силхет, Читтагонг, Калькутта. Через месяц весь регион может быть заражён. Через три — половина Азии. Эпидемия не остановится сама. Кто-то должен остановить.

Почему не он?

Дюбуа смотрел на звёзды, считал в уме. Одна жизнь против миллионов. Математика простая. Один умирает — миллионы живут. Если теория старика верна. Если патриарх реален. Если убийство его обрывает связь. Много «если». Но даже с малым шансом — это стоит попытки.

Разве нет?

Легионер думал, что любой разумный человек согласился бы. Рационально, логично — одна жизнь не равна миллионам. Он не учёный, не гений, не незаменимый. Наёмник, солдат, убийца. Хорошо стреляет, хорошо режет, выживает там, где другие дохнут. Полезные навыки. Но не уникальные. Таких, как он, тысячи. А миллионы обычных людей — учителя, врачи, дети, матери, отцы — они важнее. Их жизни ценнее. Он умрёт — никто не заметит, кроме Жанны. Они умрут — мир потеряет будущее.

Простая арифметика.

В легионе его учили ценить миссию выше жизни. Выполнить приказ любой ценой. Умереть, если надо, но выполнить. Он принял эту философию давно. Легионеры не герои, не романтики. Они инструмент. Государство направляет, они исполняют. Кто-то должен делать грязную работу. Они делают. И умирают, когда надо.

Сейчас надо.

Пьер не считал себя героем. Не лез спасать мир из альтруизма или идеализма. Просто видел проблему, видел возможное решение, видел, что он может попробовать. Логично попытаться. Да, рискованно. Да, скорее всего умрёт. Но если не попытается — будет жить с этим дальше. Будет помнить, что мог, но не сделал. Что выбрал жизнь с Жанной вместо шанса спасти миллионы.

Эгоистично.

Он не мог так. Легион выбил это из него — эгоизм, страх смерти, инстинкт самосохранения. Заменил долгом, дисциплиной, готовностью умереть за миссию. Даже уйдя из легиона, это осталось. Въелось в кости, в кровь. Не мог просто сидеть, зная, что есть шанс, пусть призрачный.

Жанна не поймёт. Она видит это как самоубийство, как побег от будущего, которое они могли бы построить. Но он видит иначе. Не побег — долг. Не самоубийство — жертва. Может, единственная правильная вещь, которую он сделает за всю жизнь.

Легионер докурил, бросил окурок, растоптал. Посмотрел на звёзды ещё раз. Где-то там, среди миллиардов огней, может, есть другие миры, где не воюют, не убивают, не превращаются в чудовищ. Где люди живут нормально, без страха, без крови. Сказка, конечно. Но красивая.

Он развернулся, пошёл обратно. Через переулки, мимо спящих домов, мимо патруля, который не заметил его в темноте. Вернулся на базу, в свою комнату. Разделся, лёг на койку.

Закрыл глаза. Видел Жанну — как спит, улыбается во сне. Видел Дакку — город-могилу, город-ад. Видел себя — как идёт через руины, один, с ножом в руке. Видел патриарха — неясную фигуру в тени. Видел, как тысячи гулей падают разом, как подкошенные.

Может, сон. Может, реальность. Узнает через пару дней, когда майор даст ответ.

А пока спал. Последний раз, может быть. Последний спокойный сон перед последней миссией.

Его жизнь — не такая уж большая цена. Он был уверен в этом.

Любой разумный человек согласился бы.

Любой.

Но лишь по мнению Пьера…

Рассвет пришёл серым, влажным, с туманом над полями. Пьер не спал — лежал на койке, смотрел в потолок, слушал, как просыпается база. Шаги в коридоре, голоса, лязг посуды в столовой. Обычное утро. Для других обычное. Для него, может быть, последнее.

В шесть утра постучали в дверь. Легионер встал, открыл. Координатор, майор Коллинз, в свежей форме, бритый. Лицо серьёзное.

— Мистер Дюбуа. Штаб ответил. Операция одобрена. С оговорками.

Пьер кивнул. Ожидал. Не одобрений ждал, но услышал, что хотел.

— Какие оговорки?

— Первое: это сугубо добровольная операция. Никаких приказов, никакого принуждения. Вы можете отказаться в любой момент. Второе: поддержки не будет. Ни воздушной, ни наземной. Никакой эвакуации. Вы входите в Дакку сами, действуете сами, выходите сами. Мы даём оборудование, транспорт, оружие. Всё остальное на вас. Третье: если вы пропадаете без связи дольше сорока восьми часов — считаемся мёртвым. Поисково-спасательных операций не будет. Ясно?

— Кристально ясно, сэр.

— Уверены?

— Абсолютно.

Майор помолчал, посмотрел легионеру в глаза. Искал сомнения, страх. Не нашёл.

— Хорошо. Транспорт готовят сейчас. Оружие выдадут в оружейке. У вас три часа на подготовку. Выдвигаетесь в девять ноль-ноль. Удачи, мистер Дюбуа. Честно говоря, не думаю, что увижу вас снова.

— Возможно, сэр. Но я попробую вас разочаровать.

Майор усмехнулся криво, козырнул, ушёл. Дюбуа закрыл дверь, оделся, вышел.

Двор базы гудел. Механики возились с техникой у дальнего гаража. Легионер подошёл, увидел машину. Не джип. Бронетранспортёр. Лёгкий, колёсный, четырёхосный. Модель старая, советская — БТР-70, по виду. Броня тонкая, противопульная, но лучше, чем ничего. Держит автоматные очереди, мелкокалиберку. Крупнокалиберный пулемёт пробьёт, но у гулей таких нет.

Спереди приварили таран — массивную стальную решётку, усиленную уголками. Для тарана толпы, завалов, всего, что на пути. Гусеницы на передних колёсах — дополнительная защита от проколов. Окна забраны стальными сетками. Люк на крыше открытый, оттуда торчит пулемёт — ПКМ, старый, но надёжный. Лента заправлена, патронов сотни три.

Механик, молодой бангладешец в грязном комбинезоне, вылез из-под БТРа, вытер руки тряпкой.

— Твоя машина, белый?

— Моя.

— Хорошая скотина. Мотор перебрали вчера, масло поменяли, фильтры. Ходовая крепкая, бак полный, двести литров солярки. Запаски две, инструменты в ящике. Броня держит калашников, проверено. Таран сварили прочно, можешь давить что угодно. Пулемёт смазан, стреляет. Рация работает, хотя хрен знает, поймаешь ли сигнал в Дакке. Что ещё надо?

— Ничего. Хорошая работа.

Механик кивнул, полез обратно под днище что-то проверять. Дюбуа обошёл БТР кругом, осмотрел. Машина видала виды — броня в вмятинах, краска облупилась, где-то заплатки. Но крепкая. Выдержит. Должна выдержать.