Но сейчас, здесь, с музыкой в ушах и Жанной рядом, Пьер чувствовал что-то похожее на надежду. И это было хорошо.

Самолёт приземлился на военной базе Пайя-Лебар в Сингапуре в полдень по местному времени. Рампа опустилась, и внутрь хлынул влажный, горячий воздух — плотный, как кисель, с запахом керосина, моря и какой-то экзотической растительности. Пьер спустился по трапу, щурясь от солнца. Жара била как молотом. Хуже, чем в Японии. Влажность была такой, что через минуту футболка прилипла к спине.

— Добро пожаловать в тропики, — сказала Жанна, натягивая кепку. — Здесь всегда так. Круглый год.

— Весело, — буркнул Томас, вытирая лицо. — Как в сауне.

Маркус подошёл к офицеру на площадке — сингапурец в безупречной форме, с планшетом в руках. Они о чём-то переговорили, офицер кивнул, указал на здание в стороне.

— Дозаправка займёт два часа, — сказал Маркус, вернувшись к команде. — Можем размяться, поесть. Столовая там. — Он указал на одноэтажное здание с кондиционерами на фасаде. — Оружие оставляем здесь, под охраной. Только личные вещи.

Пьер сбросил рюкзак обратно в самолёт, оставил HK417, взял только Глок — по привычке. Жанна тоже оставила винтовку, но засунула за пояс небольшой нож. Ахмед снял радиостанцию, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Наконец-то. Затекли все кости.

Они пошли к зданию. Военная база была аккуратной, почти стерильной. Ровные газоны, подстриженные кусты, белые линии разметки. Всё блестело, как на параде. Солдаты сингапурской армии маршировали где-то вдали, чеканя шаг. Дисциплина образцовая.

— Они помешаны на порядке, — сказал Ахмед. — Здесь даже жвачку нельзя жевать. Штраф пятьсот долларов.

— За жвачку? — переспросил Томас.

— За жвачку. За мусор — тысяча. За плевок — пятьсот. За курение в неположенном месте — две тысячи. Страна как большая тюрьма, только чистая.

Пьер огляделся. Действительно, ни одной бумажки, ни одного окурка. Даже асфальт казался вымытым.

Столовая внутри была прохладной — кондиционеры работали на полную мощность. Запах еды заставил желудок заурчать. Пьер понял, что не ел с четырёх утра. Они взяли подносы, встали в очередь. Выбор был неплохой — рис, лапша, курица в разных соусах, овощи, морепродукты, супы.

— Берите острое, — посоветовала Жанна. — Сингапурская кухня — одна из лучших в Азии. Смесь китайского, малайского, индийского.

Пьер взял рис с курицей в каком-то красном соусе, суп с креветками, овощи. Жанна нагрузила поднос лапшой с морепродуктами и чем-то, что выглядело как карри. Они сели за стол у окна. Маркус с Ахмедом устроились напротив, Томас рядом.

Пьер попробовал курицу. Взрыв вкуса — остро, сладко, солёно одновременно. Специи обожгли язык, но приятно.

— Чёрт, это хорошо, — выдохнул он.

— Говорила же. — Жанна уплетала лапшу с удовольствием. — После Бангладеша будешь мечтать об этом. Там кормят рисом и рыбой. Каждый день. Одно и то же.

— Радуешь.

Маркус ел молча, методично, как машина. Ахмед разговаривал с Томасом о какой-то медицинской статье. Жанна допила воду, посмотрела на Пьера.

— Хочешь пройтись? Здесь рядом есть магазинчик. Можно взять сигареты, воду, всякую мелочь. Последний шанс перед Бангладешем.

— Пойдём.

Они встали, вышли. Жара снова накрыла, но была терпимее после кондиционера. Жанна повела его по дорожке вдоль ангаров. Прошли мимо группы сингапурских солдат, которые тренировались на полосе препятствий. Молодые, подтянутые, работали как часы.

— Армия у них хорошая, — сказала Жанна. — Маленькая страна, но один из самых боеспособных контингентов в регионе. Обязательная служба, постоянные учения. Они серьёзно относятся к обороне.

— Видно.

Они дошли до небольшого здания с вывеской на английском и китайском. Магазин — военный, но с приличным ассортиментом. Сигареты, напитки, снеки, батарейки, всякая мелочь. За прилавком сидел пожилой китаец, читающий газету.

Жанна взяла несколько бутылок воды, пачку сигарет, шоколадные батончики. Пьер взял сигареты, зажигалку, батарейки для фонаря. Расплатились, вышли.

— Пойдём туда, — сказала Жанна, указывая на небольшой сквер между ангарами. — Минут двадцать ещё есть.

Сквер был крохотным — несколько деревьев, скамейка, клумба с яркими цветами. Но тихо, без людей. Жанна села на скамейку, открыла бутылку воды, выпила половину залпом. Пьер сел рядом, закурил.

— Нервничаешь? — спросила она.

— Немного. А ты?

— Всегда. — Она достала сигареты, закурила тоже. — Перед каждой операцией думаю: может, это последняя. Может, вернусь в мешке. Или не вернусь вообще.

— Но идёшь.

— Иду. — Она выдохнула дым. — Потому что это моя работа. И потому что… — Она замолчала.

— Потому что?

Жанна посмотрела на цветы в клумбе — красные, жёлтые, оранжевые. Яркие, почти кричащие.

— Потому что кто-то должен. — Она повернулась к нему. — Гули, вампиры, всякая нечисть — они существуют. И если не мы, то кто? Обычные военные не справятся. Полиция — тем более. Двадцать восьмой отдел — это всё, что стоит между ними и людьми. Так что да, я иду. Даже когда страшно.

Пьер слушал, затянулся.

— Ты веришь в то, что делаешь.

— А ты нет?

Он задумался.

— Я верю в выживание. В то, что могу защитить команду. В то, что если надо убить — убью. Но вся эта… миссия, спасение мира… — Он пожал плечами. — Не знаю.

Жанна усмехнулась.

— Ты честный. Это хорошо.

— Или просто циничный.

— Циники не признают свои сомнения. — Она затушила сигарету о подошву, сунула окурок в карман. — А ты признаёшь. Значит, всё ещё человек.

Пьер посмотрел на неё. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на её волосах. Зелёные глаза смотрели прямо, открыто, без игры. Он вдруг подумал, что хочет узнать её лучше. Не просто как напарницу. Как человека. Её историю, её прошлое, её страхи. Но это опасная дорога. Он знал.

— Расскажи про Брюгге, — сказал он.

Она удивилась.

— Зачем?

— Просто хочу знать.

Жанна помолчала, потом улыбнулась.

— Хорошо. Брюгге — это старый город. Каналы, мосты, средневековые здания. Туристы везде, но есть тихие улочки, где можно спрятаться. Я росла в одной из таких улочек. Дом у канала, узкий, трёхэтажный. Отец работал в порту, мать — учительницей. Обычная семья.

— И как ты попала в DGSE?

— Через языки. — Она открыла вторую бутылку воды. — Я учила языки с детства. Французский, нидерландский, английский, потом немецкий, испанский. Мне нравилось. В университете учила арабский, русский. После университета меня завербовали. Сказали, что нужны лингвисты для разведки. Согласилась. Четыре года в DGSE, потом устала от бюрократии, ушла во фриланс. Потом Мали, Крид, двадцать восьмой.

— Родители знают, чем ты занимаешься?

Жанна покачала головой.

— Думают, что я консультант в ООН. Техническая поддержка, бумажки, скучная работа. Я не говорю им правду. Зачем волновать?

— Они живы?

— Да. Отец на пенсии, мать ещё учит детей. Звоню им раз в месяц. Говорю, что всё хорошо, что работа спокойная. — Она вздохнула. — Врать семье — отстойно. Но лучше, чем правда.

Пьер кивнул. Он понимал. Его собственная семья… он давно не думал о них. Родители умерли, когда он был молодым. Сестра вышла замуж, уехала, они почти не общались. Легион стал его семьёй. Потом ЧВК. Теперь — двадцать восьмой. Он всегда был один. Но смотря на Жанну, он понимал, что одиночество можно разделить. И оно становится легче.

— А у тебя есть кто-то? — спросила Жанна. — Дома, в Париже, где там ты живёшь?

— Я не живу в Париже. — Пьер усмехнулся. — Я вообще нигде не живу. Легион, потом контракты. Дом — это рюкзак и койка.

— Одиноко.

— Привык.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты не хочешь дом?

Он задумался.

— Хочу. Когда-нибудь. Когда устану от войны. Может, куплю маленький домик где-нибудь на юге Франции. Или в Испании. Виноградник, оливки, тишина. — Он затушил сигарету. — Но это мечты. Реальность — это война, контракты, грязь.