— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. Если не увидимся… помни, что хотела увидеть Шри-Ланку. С тобой.

— Увидимся, — ответил Дюбуа. — Не сдохнешь. Слишком упрямая.

Она улыбнулась слабо. Грузовик тронулся, покатил на север. Исчез в дыму и темноте.

Команда осталась одна. Пятеро. Маркус, Пьер, Ахмед, Коул, Питер. Патронов ноль. Сил почти нет. Город вокруг умирал.

— Что теперь? — спросил Коул.

Маркус посмотрел на джипы. Бензина хватит. Может, до Силхета доедут. Может, нет.

— Едем на север, — сказал он. — Сто пятьдесят километров. Без остановок, без боёв если можно. Просто давим газ и едем. Или доедем, или сдохнем в пути. Третьего не дано.

Они сели в джипы. Двигатели завелись. Последний раз оглянулись на Дакку. Город горел, как гигантский погребальный костёр. Двадцать миллионов человек. Сколько выжило? Сотни тысяч? Миллион? Остальные мертвы или скоро станут гулями.

Джипы развернулись, поехали на север.

Дакка осталась позади.

Умирающая. Обречённая.

Забытая.

Джипы катили по разбитой дороге на север, фары прорезали сгущающиеся сумерки. Дакка осталась позади, огромное пятно света и дыма на горизонте, постепенно тающее в темноте. Город умирал, но они больше не были его частью. Они ехали прочь, и каждый километр был как вздох облегчения, смешанный с чувством вины.

Пьер сидел на заднем сиденье, голова у окна, смотрел на проплывающий пейзаж. Рисовые поля, затопленные, чёрные под вечерним небом. Пальмы, силуэты как скелеты. Деревни — маленькие скопления хижин, пустые или горящие. Иногда на дороге мелькали фигуры — люди бежали куда-то, или стояли, просто стояли, глядя в никуда. Джипы не останавливались. Нельзя было останавливаться. Каждая остановка — шанс не доехать.

Легионер вытер лицо грязной тряпкой, которая когда-то была платком. Грязь въелась в кожу, в поры, под ногти. Кровь на руках высохла тёмными пятнами. Чужая кровь. Гулей, людей, не разобрать. Пахло потом, порохом, горелой плотью. Этот запах въелся в одежду, в волосы, в лёгкие. Сколько ни дыши, не выветрится.

HK417 валялась у его ног, пустая, бесполезная. Красивое оружие, надёжное. Но без патронов — просто железяка. Glock на бедре тоже пустой. Артефактный нож на поясе — единственное, что осталось. Чёрный клинок, острый, как в первый день. Профессор Лебедев делал хорошие вещи. Жаль, что нож не спасёт от орды гулей. Разве что позволит красиво умереть, зарезав пару тварей перед концом.

Впереди Маркус сидел молча, смотрел в лобовое стекло. Немец не разговаривал уже час, с тех пор как выехали из Дакки. Лицо каменное, челюсть сжата. Потерял человека — Яна. Хороший боец был, поляк. Воевал в Ираке, в Сирии, прошёл через дюжину мясорубок. Выжил везде. А сдох в гребаной высотке в Бангладеше, спасая министров, которым было плевать на его существование. Справедливости в этом не было никакой. Но справедливости вообще не бывает. Легион научил Пьера этой истине давно.

Ахмед на переднем сиденье дремал, голова на груди. Рука перевязана, кровь просочилась через бинты, но марокканец не жаловался. Усталость брала своё. После того адреналина, после часов боя, после лестницы из двадцати двух этажей в ад и обратно — организм требовал отдыха. Но отдыха не будет. Не здесь, не сейчас. Только дорога, только движение вперёд.

Во втором джипе, что ехал следом, сидели Коул и Питер. Дюбуа обернулся, глянул через заднее стекло. Видел силуэты в тусклом свете приборной панели. Питер сидел, прислонившись к окну. Укушен в плечо. Заражение медленное, но неотвратимое. Через сутки, может двое, начнёт превращаться. Серая кожа, жёлтые глаза, голод. Потом попросит пристрелить его. Или не попросит, и тогда придётся решать без его согласия.

Жанна тоже укушена. Но она в армейском грузовике, едет на север с солдатами. Может, доберётся до Силхета, может, там врачи помогут. Может, серебро остановит заражение. Может. Статистика неизвестна. Томасу не помогло. Рашиду тоже. Но они кололи серебро слишком поздно, через несколько часов после укуса. У Жанны было меньше времени до введения — если повезёт, если грузовик доедет, если там вообще есть серебро.

Пьер думал о ней больше, чем хотел признать. Рыжие волосы, зелёные глаза, веснушки на носу. Смеялась редко, но когда смеялась — искренне. Стреляла лучше многих мужиков, которых он знал. Видела вещие сны — странная способность, но полезная. Предчувствовала опасность иногда. Не всегда. Сегодня не предчувствовала, что её укусят. Или предчувствовала, но всё равно полезла в бой, потому что так надо.

«Если не увидимся… помни, что хотела увидеть Шри-Ланку. С тобой».

Хотела. Прошедшее время. Как будто уже смирилась, что не увидит. Легионер сжал кулаки. Нет. Не смирился. Она выживет. Должна выжить. Слишком мало в этой работе остаётся людей, которые важны. Большинство умирают, остальные становятся циниками, как он сам. Жанна ещё не стала. Ещё верила во что-то. Надеялась. Это редкость.

Дорога петляла меж полей и деревень. Асфальт разбитый, ямы через каждые десять метров. Водитель объезжал, но иногда джип подпрыгивал, подвеска скрипела. Двигатель работал ровно, бензина хватит ещё на сотню километров. Может, хватит до Силхета. Может, нет. Заправок по дороге не будет — все разграблены или сожжены.

Справа, в поле, горела хижина. Пламя яркое, оранжевое, освещало округу. Рядом фигуры — гули. Человек пять, рвали что-то на земле. Тела. Семья, наверное. Дюбуа отвернулся. Не смотреть. Не думать. Проехали мимо. Ещё одна трагедия в море трагедий. Капля в океане крови.

— Сколько осталось? — спросил Маркус, не оборачиваясь. Голос хриплый, усталый.

— Километров сто тридцать, — ответил водитель. — Если дорога не перекрыта. Если мостов не взорвали. Если…

— Понял, — оборвал немец. — Просто едь.

Тишина снова. Только гул двигателя, шорох шин по асфальту, тихое дыхание Ахмеда. Пьер закрыл глаза. Попытался вспомнить что-то хорошее. Сингапур, две недели назад. Они с Жанной гуляли по набережной, ели местную еду, смеялись над чем-то. Что именно — забыл. Но помнил её улыбку. Помнил, как она поцеловала его в щёку на прощание. Мимолётный поцелуй, почти ничего. Но тогда казалось, что времени полно, что ещё увидятся, что всё будет.

А потом была Дакка. И всё пошло по пизде.

Легионер открыл глаза, достал последнюю сигарету из кармана. Не ту, что курил на крыше — это новую нашёл в бардачке джипа, водительскую. Местные, дешёвые, табак паршивый. Закурил, затянулся. Горький дым въелся в горло. Но хоть что-то.

— Дай затянуться, — попросил Маркус.

Пьер протянул сигарету. Немец затянулся, выдохнул дым в окно. Вернул обратно.

— Триста человек на Дханмонди, — сказал он тихо. — Мы должны были забрать их. Вместо этого забрали министров.

— Знаю, — ответил Дюбуа.

— Ян умер ради них. Жанна заражена ради них. А они даже не поблагодарили. Даже не посмотрели, когда улетали.

— Так работает система. Верхи спасают верхи. Мы — расходник.

— Я знаю как работает система, Шрам. Двадцать лет в армии, десять в спецназе, пять в этом гребаном отделе. Я видел много дерьма. Но сегодня… сегодня было хуже обычного.

Пьер затянулся, молчал. Что ответить? Что всё будет хорошо? Не будет. Что они сделали правильно? Не сделали. Они выполнили приказ, спасли министров, бросили триста гражданских. Правильно ли это? С точки зрения армии — да. С точки зрения человечности — нет. Но армия и человечность редко совпадают.

— В легионе, — начал легионер медленно, — нас учили одной вещи. Твоя задача — не судить приказы. Твоя задача — выполнять их. Потому что если каждый солдат будет решать, какой приказ правильный, а какой нет — армии не будет. Будет толпа со стволами. Я не согласен с тем, что мы сделали сегодня. Но я выполнил приказ. Потому что я солдат. И ты тоже.

— Иногда ненавижу быть солдатом, — выдохнул Маркус.

— Я тоже. Каждый день.

Они замолчали. Сигарета догорела, Пьер выбросил окурок в окно. Искра полетела в темноту, погасла.